Обрывки судеб-4:

 

польские евреи в Средней Азии в годы второй мировой войны

Ольга Медведева-Нату

 

(Ванкувер)

 

 

Каждый, кто работал в архивах, наверняка испытывал чувство досады и разочарования, когда вдруг ускользала, внезапно обрывалась найденная с таким трудом нить прошлого.  Ничего с этим не поделаешь - даже самые лучшие собрания документов неизбежно фрагментарны и зияют провалами.  Вместе с тем любая бумага, пусть частичная, пусть ее обрывок (что касается документов военного времени, они нередко представляют собой обрывки в самом прямом смысле этого слова),   может оказаться чрезвычайно значительной, ведь, как верно сказано, история есть то, чем делают ее источники (Поль Вейн). 

 

По теме Эвакуация населения западных районов СССР в Среднюю Азию и Казахстан архивы хранят информацию первостепенной важности, пригодную, в частности, для статистического анализа материала. Из нее мы получаем более или менее достоверные данные о числе лиц, прибывших в Среднюю Азию и Казахстан с оккупированных немецкими войсками территорий, а также о том, куда они направлялись, где были расселены, какие виды работ выполняли, какой процент из них был охвачен системой образования и здравоохранения, какая часть из них вернулась на родину  после окончания войны и т. д. На этих подсчетах строятся многие исследования.

 

Но среди архивистов нет необходимости славить архивный документ. Скорее следует обратить внимание на необходимость привлечения в дополнение к архивному иных  свидетельств эпохи, если, конечно, наша цель описывать не бумаги как таковые, а  судьбы людей, которые за ними стоят, т. е. если мы ставим задачу писать историю с человеческим лицом, кроха по крохе восстанавливая историческую правду и воздавая должное человеку.

 

Для реализации этой задачи подходит такой исследовательский жанр, как историко-психологическая реконструкция событий на основе документов государственных и личных архивов.

 

Скажу чуть подробнее, почему, на мой взгляд, этот жанр так существен.

 

Как мы знаем, в архивах содержатся документы, в подавляющем большинстве изданные государством и лишь те из принадлежащих негосударственным организациям и частным лицам, которые представляют интерес для государства и не иначе как для  государства имеют определенную ценность.  Понятно, что они всегда отражают государственную точку зрения.  Между тем жизнь маленького человека обычно остается за их стенами.

 

Еще одна причина целесообразности использования любой внеархивной характеристики того или иного периода состоит в том, что архивный документ, уже тем что систематизирован, придает  хаосу минувших дней  вид некой гармоничной реальности. Упорядочивающие устремления архивистики зачастую ведут к упрощениям. Так, применительно к нашей тематике,  архивы, послушно следуя за принятой государственной терминологией,  заведомо или бессознательно лживой, именуют эвакуированными всех прибывших в Среднюю Азию и Казахстан в годы второй мировой войны, в том числе и на самом деле эвакуированных, т.е. организованно перемещенных из западных районов СССР в тыловые районы страны, и беженцев, спасавшихся от оккупантов, и депортированных, т. е. переселенных сюда насильственно. Но, скажем, среди польских евреев в Средней Азии и Казахстане эвакуированных было меньше всего в основном это были как раз беженцы и депортированные,  отсидевшие свое в ГУЛАГах или прошедшие через сибирскую ссылку.

 

Любопытно, что в народе, видимо, потому что тюрко- и персоязычым жителям Средней Азии  было сложно выговорить слово эвакуированные, прибывших западников называли выковыренными. Как обычно, народное слово попадало в цель: депортированные и беженцы из Польши, и в их числе польские евреи, и в самом деле были выковырены из родных мест и переброшены в чужое пространство чужое климатически, географически, социально, идеологически, конфессионально, культурно-эстетически, лингвистически

 

Дополнительный фактор, обусловливающий необходимость обращения и к иным, нежели архивные, свидетельствам это неполнота архивов. То, что в архивах Средней Азии нет или не выявлены (исследователям доступны не все архивы) документы о пребывании здесь тех или иных польских граждан и среди них тех, кто делает историю, не отменяет того факта, что они здесь находились .

 

Все это говорит лишь об относительной надежности архивов как хранилищ Истории и рациональности использования всех доступных источников для воссоздания образа прошлого.

 

В основе избранного мною жанра историко-психологической реконструкции лежит сопоставление документа, покоящегося в архиве, и документа личного, каким являются воспоминания, письма, записки, фотографии и т. п.

 

Реконструкция бывает подсказана документом, найденным в архиве: документ не забывается, не отступает, словно вопрошает, что сталось с человеком, о котором в нем идет речь, и велит отправляться на поиски. Иногда, напротив, работу в направлении реконструкции инициирует встреча с человеком, пережившим события, его повествование, которому начинаешь искать подтверждения в архивах.

 

Так исследователь становится своего рода связным между бумагой и человеком и - между прошлым и настоящим.

 

Следует сразу подчеркнуть отличие в  положении эвакуированных и беженцев - советских граждан (евреев и неевреев) и поляков и польских евреев. Все страдали -  война никого не щадила. Но как бы тяжело не было в эвакуации советским гражданам, они продолжали жить в своей стране, говорили на своем языке, находились в привычной пусть и знойно-жгучей азиатской, но советской - среде, где им были хорошо знакомы действующие правила игры. Эту страшную войну они переживали вместе со своей родиной. Для поляков же и польских евреев хотя они к моменту начала немецкой оккупации Советского Союза, т.е. к моменту начала Великой Отечественной войны, уже провели в СССР около двух лет (первые беженцы из Польши появились в сентябре 1939 г., а депортация с восточных польских территорий началась 10 февраля 1940 г.)  это все еще была чужая земля, причем как для убежденных коммунистов польского образца (таких было немало), так и для тех, кто боялся коммунизма как огня. А жизнь на чужбине означала постоянное чувство настороженности, страха, неизбывное чувство одиночества, тревоги за тех, кто остался в Польше. Не всем давалось легко овладение  новым языком. Еще более сложным делом было освоение инородных понятий. Все это, а также длительное пребывание среди чужого этноса вызывало огромные психологические проблемы - вплоть до утраты собственной идентичности. 

 

Попытаюсь показать это одном примере.

 

Работая в Центральном Государственном архиве Киргизстана, я наткнулась на документ, произведенный 12 сентября 1942 г. Центральным Комитетом МОПР СССР  и адресованный Председателю ЦК МОПР Киргизской ССР.  Документ был следующего содержания:

 

Штамп

Центральный Комитет МОПР СССР

12 сентября 1942 г.

No 979с

Гор. Уфа

 

Гриф Секретно

Резолюция [от руки]: Исполнено 24.09.42

Председателю ЦК МОПР Киргизской СССР

тов. Васильеву

 

Нами получено сообщение о том, что в совхозе Ката-Талдык Ошского района Ошской области проживает группа быв. членов КП Польши , быв. политзаключенных Польши. Они находятся  в очень тяжелых материальных условиях. Со стороны отдельных т.т. из этой группы к нам поступают жалобы что отношение правления совхоза к этим товарищам гораздо хуже, нежели к другим работающим.

 

Среди указанных т.т. имеются быв. активисты партии, например ОКРЕНТ З. Я., ФРЕЙЛИХ А. И. и др.

 

Вам необходимо взять на учет всех быв. чл. КП Польши, КП Зап. Украины и КП Зап. Белоруссии, проживающих в совхозе Ката-Талдык и обследовать условия их жизни и их материальное положение. При необходимости окажите им единовременную материальную помощь.

 

Тов. ФРАЙЛИХ больна туберкулезом и имеет грудного ребенка.

 

/на обороте/

Тов. ОКРЕНТ также находитсяв тяжелом материальном положении.

 

Выдайте им вторично единовременное пособие тов. ФРЕЙЛИХ в сумме 300 руб., а тов. ОКРЕНТ в сумме 200 руб.

 

Также окажите им содействие в лечении и в получении работы, соответственно их физическим возможностям.

 

И.о. Зам. Председателя

ЦК МОПР СССР              /Тилис/   подпись 

                                                             

Документ направлен из Уфы, куда был эвакуирован МОПР, в Киргизию, где, как и в других республиках, существовало отделение МОПРа; под грифом секретно а что в то время не было государственной тайной? - с таким же штемпелем мне доводилось видеть в архивах и записки о выдаче эвакуированному поляку пачки горохового супа, полученного от международных благотворительных организаций. Тема документа оказание помощи бывшим активистам Коммунистической партии Польши  (правда, теперь гражданам СССР, т. к. к тому времени польские паспорта у них были уже отобраны и вместо них вручены серпастые и молоткастые) дело благородное (значит МОПР, наряду со своей специальной разведывательной миссией, выполнял и собственно уставные задачи). Как видим, работал МОПР довольно оперативно: бумага издана 12 сентября 1942 г., а резолюция об исполнении наложена уже через две недели 24-го - то ли чиновников было много, то ли были они расторопны, то ли денег на помощь собрано у советского населения в избытке. Документ как документ, типичная советская бумага с характерными безличными оборотами вроде нами получено сообщение, жалобы со стороны отдельных тт.... Отдельные товарищи жаловались на несправедливость, с которой сталкивались в совхозах и колхозах, где жили и работали. Бумага была реакцией МОПР на действия руководства совхоза. Одна официальная инстанция реагировала на действия другой официальной инстанции; в отношения вступали учреждения, органы, администрации; принимались меры... Поэтому документ и сохранился в архиве не потому же, что в нем идет речь о чахоточной Фрайлих и ее товарке Окрент...

 

Документ этот поразил меня своей прозаичностью туберкулез и другие смертельные болезни среди так называемых эвакуированных были явлением обыденным, - и своим драматизмом. Фрайлих А. И., больная туберкулезом, с грудным ребенком не шла у меня из головы. Я пыталась представить себе, кем она была, откуда и как попала в Киргизию, что ей пришлось пережить до этого - перебирала в уме разные варианты. Документ был довольно пространным, так что давал пищу для воображения: коммунистическое подполье, возможно, застенки и т. п. А как этой молодой женщине жилось в предлагаемых обстоятельствах в совхозе Катта-Талдык? Ребенок мог родиться только там, ведь поток беженцев к 1942 г. давно иссяк. Где мог быть ее муж? Остался в Польше? На фронте? Жив? Убит?

 

В архивных массивах, касающихся поляков в Средней Азии, было много подобных судеб, но ведь каждая  человеческая жизнь не похожа на другую...

 

И я продолжала искать. Обратилась к документам других киргизских архивов, которые позволили бы воспроизвести военную действительность, каковой она была для поляков не вообще в Средней Азии, а в Киргизской ССР, и еще точнее - в Ошской области, где находился совхоз Катта-Талдык. В Киргизском политическом архиве (архиве политической информации) я нашла Докладную записку По вопросу размещения по Наукатскому району граждан Польской Республики , написанную Секретарем Наукатского РК КП (б) Киргизии  Журавлевым буквально в новогоднюю ночь - 31 декабря 1941 года .

Поясню, что Катта-Талдык Ошского (ныне Карасуйского) района и Наукатский район  были соседними, граничащими друг с другом, находились по отношению друг к другу в пределах досягаемости. А что касается положения, то оно повсюду в Ошской области было сложным.

 

Вот о чем говорил документ:

 

(л.1)

 

Наукатский райком КП (б)

В Ошский обком КП (б) Киргизии

тов. Колосову

 

                                                        Докладная записка

По вопросу размещения по Наукатскому району граждан Польской Республики

 

В наш район прибыло граждан Польской республики 1540 человек, из них: мужчин -527, женщин 462 и детей 451 чел.

 

Всех прибывших разместили по колхозам района, за исключением отдаленных Папанского и Лагланского сельсоветов. Прибывшие польские граждане размещены в отдельные квартиры от семей колхозников снабжены железными печками, плитами.

 

Всем прибывшим были выдан средства на 5 дней, из расчета 6 рублей, в сутки, но некоторые получили больше, злоупотребляя в этом вопросе переходя из колхозах в колхоз, стирая отметки на удостоверениях о выдаче денег, непоказывая документов, говорили, что похищены или утеряны.

 

Вследствие отсутствия в районе бань, прибывшим своевременно не смогли провести соответствующей сан.обработки против эпидемических заболеваний. Сейчас обработка проходит примитивным образом препаратом КА и дезскамера.

 

В целях выявления больных, после размещения по колхозам, был командирован мед.персонал района по колхозам для обхода подворного прибывших польских граждан. Выявлены заболевания тифом 2 чел., корью 10 чел., дефтерией и друг. болезни. Исключительная у части прибывших вшивость.

 

В целях предупреждения эпидемических заболеваний, принимаются возможные, в условиях района, предупредительные меры изоляция больных, прививки, обработки и т. д. В больнице количество коек увеличено с 18-ти до 50-ти, умерло за счет больных прибывших за этот период 2 человека, взрослых и 1 семилет. Смерть вызвана от общего недомогания и болезни легких.

 

(л. 2) 20 детей отправлено в детдом неимеющих родителей.

 

К созданию самых необходимых жизненных условий прибывшим провели и проводится следующее:

 

а/ Особо-нуждающимся колхозы и колхозники помогают обувью, одеждой, одеялами, кошмами, однако количество людей нуждающихся в обуви и одежде слишком большое и все необеспечены еще.

б/ Всем прибывшим и размещеным по колхозам выдается хлеб из Райцентра по 400 грамм из спущенных для этих целей фондов, так как ни один колхоз в районе не в состоянии их снабжать хлебом или мукой, за отсутствием зерна, кроме семянных фондов. А семянник по району несмотря на все принятые меры полностью еще не засыпаны и составляет: пшеницы 59%, ячмень 60%, картофель 47%.

 

В связи с тем, что на одном хлебе прибывшие существовать не в состоянии и работать, - отсюда поступление большого количества жалоб с их стороны на недостаток питания, колхозам дано указание и это уже выполняется, - а именно:

 

Снабжать эвакуированных, кроме получаемого ими в районе, хлеба, картофеля по норме в день по 150 грамм на человека, мяса по 50 грамм, муки для обедов по 100 грамм, или крупы по 50 грамм.

 

Все эти виды продукции выдавать сразу не менее как на 10 дней бесплатно за счет колхозов.

 

Во избежание расходования семянника и убоя скота с ферм для прибывших, колхозам рекомендовано провести собрание и обсудить этот вопрос с колхозниками, с тем, чтобы каждый колхозный двор оказал помощь по возможности, продукцию эту хранить и обеспечить выдачу через склады колхозов.

 

В связи с тем, что от председателей колхозов стали поступать жалобы о том, что размещенные по колхозам польские граждане беспрерывно с утра до вечера осаждают их всякими требованиями и мешают работать, - и в каждом колхозе в составе (л. 3) 3-х человек из прибывших граждан избраны комиссии, - через которых (распределивших меж собой обязанности, кто занимается организацией работ, вопросами обеспечения продукции, топливом и т.п). Председателей этих комиссий правления колхозов и разрешают все возникающие, связанные с устройством польских граждан в колхозах вопросы.

 

Сегодня 31-го декабря 1941 г. при райкоме партии с председателями этих комиссий проведено совещание по вопросу их функций и устройства прибывших людей, выявляя недостаток и будут приняты меры, что в наших возможностях, помочь им.

 

Несмотря на то, что среди прибывших проведено создание бригад, во главе со старшими из них-же, в основном в колхозах, все прибывшие к работе еще не приступили, оно об'ясняют, - в основном слабым питанием и отсутствием денежных средств. А многие к черновой сельскохозяйственной работе не хотят приступать, об'ясняя, что они имеют специальности и требуя по своей специальности работы, из'являя желание работать в райцентре.

 

В связи с желанием большинства прибывших разместиться в райцентре, размещение по району еще полностью не проведено в колхозах-же при райцентре находится особенно большое количество поляков до 200 человек в каждом колхозе. Это об'ясняется тем, что многие эвакуированные самовольно уходят из отдаленных от райцентра колхозов прибывают в колхозы райцентра и из колхозов райцентра выезжать в отдаленные колхозы категорически нежелают. Колхозы-же райцентра, будучи экономически слабыми не в состоянии обеспечить их необходимыми продуктами питания, в связи с чем, со стороны одиночек, находившихся в лагерях ранее имеют место допущения употребления в пищу собачьего мяса.

 

Недостатков в смысле создания для прибывших самых необходимых условий жизненых еще масса.

 

(л. 4)

Секретарь РК КП(б) по кадрам, по существу, сейчас только ими и занимается.

 

Нездоровых взаимоотношений между прибывшими и колхозниками нет, колхозники приняли их хорошо, оказывают им личную возможную с их стороны помощь.

 Сами же прибывшие проявляют исключительную леность, нехотят даже пойти для себя на отопление своих помещений за соломой, сделать замазку окон, произвести побелку помещений и т. п., требуя, чтобы им все это предоставили. Учитывая, что у нас мол в Польше скот находится в лучших условиях, нежели нас поместили.

 

В большинстве из прибывших грубые, нахальные, относятся к председателям колхозов с исключительной требовательностью, а пред. колхозов идут в райком партии с жалобами, что они не в состоянии выполнить их, а прибывшие не дают им возможости работать, будучи столь назойливыми.

 

Секретарь Наукатского ПК КП(б) Киргизии:  Журавлев

 

31 декабря 1941 года

52, с. Иски-Наукат, Ош. Обл. Кирг. ССР .

 

Печать Верно: Завоблпартархивом Подпись /Суницкая/

 

Значит, примерно в таких условиях жила и моя А. И. Фрайлих со своим младенцем.

 

Содержание бумаги и ее структура явно указывают на то, что это ответ на запрос из центра (известно, что на места засылались также инструкции, как относиться к полякам: сообщается о численности прибывших поляков (различий между поляками и польскими евреями в государственных бумагах, как правило,  не делалось), об обеспеченности жильем и продуктами питания, о санитарном состоянии, заболеваемости, смертности, наконец, о моральном облике. Подобные запросы, видимо, рассылались во все районы, где обитали поляки. Да, это, несомненно, был ответ на запрос - ведь сами низовые звенья инициативы не проявляли, боялись высунуться , знали, что надо отвечать на поставленный сверху вопрос без промедления, а в случае критики отбиваться осторожно, не очень энергично.

 

В Докладной записке говорилось о большом количестве жалоб со стороны  поляков,  жалоб аналогичных тем, что упоминаются в письме МОПРовского начальства.

 

Итак, прибывших в Наукатский район было более полутора тысяч. Не исключено, что их было немногим меньше, чем местных в горных районах Ошской области  плотность населения была не велика . На карте в системе координат 1942 г. райцентр Иски-Наукат обозначен как  поселок сельского типа с неселением немногим более тысячи человек. А Катта-Талдык с населением менее 500 человек. Можно предположить, что ситуация - с учетом соответствующих пропорций - в Ошском районе мало чем отличалась от Наукатской.

 

Какую еще информацию мы можем почерпнуть из обширной Докладной записки?

 

Вышестоящим начальством было рекомендовано колхозам снабжать эвакуированных (заметим, здесь использована та же номенклатура эвакуированные) продуктами питания. В Записке однозначно говорится, что колхозы не в состоянии обеспечить их всем  необходимым, в связи с чем, со стороны одиночек, находившихся в лагерях ранее имеют место допущения употребления в пищу собачьего мяса. Понятно, что речь здесь идет не только о материальных трудностях, но и подспудно - о моральном облике поляков. Впрочем, о пресловутой безнравственности поляков в Записке говорится и без обиняков: В большинстве из прибывших грубые, нахальные....

 

Что ж, запомним эту фразу.

 

Пока же обратим внимание на уточнение: поляки, находившиеся в лагерях - значит, в Ошской области были не только беженцы, но и депортированные, освобожденные  в соответствии с договором Сикорского-Майского. Таков был этот этап польско-советских отношений.

 

А кем была А. И. Фрайлих, беженкой или депортированной? Но больше всего меня мучил вопрос экзистенциального толка: выжила ли она и ее ребенок или навсегда остались лежать в этом горном краю?

 

Умерло за счет больных прибывших за этот период 2 человека, взрослых и 1 семилет. Смерть вызвана от общего недомогания и болезни легких. сказано в Докладной записке. А что страдающая туберкулезом А. И. Фрайлих? И если совсем рядом умер ребенок семи лет, то уцелел ли ее семимесячный (написано грудной)? Написано: 20 детей отправлено в детдом положим, мать умерла, а ребенок (мальчик, девочка?) был определен в детский дом? В какой, что выпало на его долю в дальнейшем? Жив ли он сейчас? Словом, что стало с  героями архивного  документа после - если это после вообще было?

 

Вопросов возникало все больше ответа не было ни одного. Как вдруг всплыла мысль: Фрайлих Анна, известная польская поэтесса, еврейка по происхождению, живет в США. И, кажется, родилась она именно в Киргизии такой вот странный факт. (Как я вычитала позднее, Анна в одном из интервью точно формулирует: Моя биография может показаться экзотической только тем, кто не знает истории Восточной Европы ХХ века ).  Действительно, при проверке подтвердилось, что Анна родилась в Ошской области в 1942 г. , а ее родители были родом из Львова.

 

Благодаря помощи моих ванкуверских друзей филолога-русициста Лины Вейгсман и замечательного  поэта, ныне покойного Богдана Чайковского (кстати, и Лина и Богдан польского происхождения и видели Среднюю Азию и Казахстан своими глазами: детство Лины и ее родителей-беженцев прошло в Лениногорске, недалеко от Усть-Каменогорска, в Восточно-Казахстанской области, а Богдан с депортированными родителями из лагеря под Архангельском попал  в Самарканд и Кермине и покинул пределы СССР с Армией Андерса) - я связалась с Анной и узнала в ней того самого грудного ребенка из совхоза Катта-Талдык.

 

Я написала Анне о находке в бишкекском архиве. Выяснилось, что ее мама, та А. И. Фрайлих, которая не давала мне спать по ночам, живет в Нью-Йорке, тяжело болеет. Мне не довелось встретиться с Амалией Иосифовной (назову ее так, на русский манер). Вскоре, в апреля 2004 г., ее не стало.  Но она успела увидеть - спустя более чем 60 лет - обнаруженный мной документ, и, как сообщила мне Анна, быть может, это было самым значительным событием последнего периода ее жизни.

 

И для меня этот документ стал не просто эпизодом в моей профессиональной работе я так интенсивно думала о А.И. Фрайлих, столько раз перечитывала затертый документ с ее именем, с таким пристрастием изучала судьбы других евреев из Польши, выживших (или не выживших) в Средней Азии, что Амалия Иосифовна стала мне близким человеком.

 

Ее личность приобрела для меня еще более реальные очертания, когда я получила от Анны фрагменты воспоминаний ее матери.  Часть этих мемуаров, написанных в 1996-1998 гг. на основе записей, которые она имела обыкновение делать и в Киргизии (так называемая зеленая тетрадка; Амалия сожалела, что многие из ее дневников не сохранились), и позже, посвящена ее жизни в Катта-Талдыке. Тут уж сравнение архивных документов и личных воспоминаний напрашивалось само собой.

 

Что же оно обнаружило?

 

Воспоминания раздвинули границы документа, подтвердили и дополнили его, превратили  догадки в ответы - многое об'яснили.

 

Из биографии Амалии Фрайлих стало известно, что Малка (так ее по-свойски называли) девчонкой вступила во всемирную молодежную еврейскую организацию Ха-Шомер Ха-Цаир .  В ее родной Галиции эта организация была особенно популярна здесь в 1918 и 1920 гг. прошли ее первый и второй с'езды. Ха-Шомер Ха-Цаир проповедовал сионизм и левосоциалистические взгляды. Судя по тому, что Амалия не переселилась в Эрец-Исраэль, социализм привлекал ее больше, чем сионизм.  А поскольку ведущим в движении был принцип личного осуществления его идеалов, путь Амалии в Коммунистическую партию (Западной Украины) был предначертан. К началу войны Амалии было 27 лет. Пять из них она провела в заключении  - за партийную деятельность. Была приговорена к десяти годам, но началась война и политзаключенных освободили. Ее энтузиазм относительно коммунистических идей еще не был исчерпан -  разочарование пришло позже.  Так что то, что МОПР оказывал Амалии помощь, было вполне закономерно.

 

Выйдя из тюрьмы, Амалия вернулась в родной Львов. Туда же с началом войны приехал ее муж Псахе, прежде преподававший в Ченстохове. Когда Львов заняли советские войска, Псахе устроился работать на военный завод. В 1941-ом, его вместе с заводом эвакуировали на Урал, он попал в трудколонну. Амалии ехать с ним не позволили . Она работала во Львове на предприятии по ремонту оружия. Оттуда и была призвана в Красную Армию (я, бывший фронтовик Юго-западной Армии, ПАМ номер 5 , - пишет она в Воспоминаниях). Однако, по всей вероятности из-за беременности, она была вынуждена  демобилизоваться. Так, с удостоверением беженки в руках, начался ее путь на Восток.  

 

Амалия Фрайлих, как и другие польские евреи, очутилась там, где, не будь войны, вряд ли могла бы оказаться: в советской Азии.  Ее место было в другой географии и культуре. Львов и Катта-Талдык, должно быть, невероятно контрастировали друг с другом. Но даже те евреи, что бежали из крошечных местечек или жили в крайней бедности, столкнулись с чем-то ранее не изведанным здесь, на окраине СССР, в высокогорье, и  маленькие города были другими, и сама бедность была другой. Поляк в Азии оказался человеком не на своем месте. И лишь для некоторых  как для Амалии Фрайлих это место без места стало значимым на всю жизнь потому что это было место рождения ее дочери.

 

 Поляк в Азии оказался также человеком вне времени. И не только потому, что в горах Средней Азии время имеет другое, не привычное для европейца, измерение,  и не только потому, что время войны измеряется не годами, а победами и поражениями, но и потому, что он зависал в пустоте настоящего: он был отрезан от прошлого и не знал, есть ли у него его корневое будущее. Настоящее, казалось, не имело ни начала, ни конца. Судя по многочисленным воспоминаниям, депортированные поляки, да и беженцы, оказавшись в СССР, в последний раз считали время, когда в товарняках их везли (или они ехали) в эвакуацию. Тогда пространство измерялось не километрами - как их было считать, если пассажиры не знали станции назначения; другое дело дни  на заре луч солца пробивался сквозь щели в вагонах.

 

И для Амалии Фрайлих время в эвакуации как будто остановилось: тогда я не жила по календарю и дней не мерила и не считала, - пишет она в Воспоминаниях.  Ей с трудом удается установить дату того или иного происшествия  или даже время года - и только ассоциативно от дня рождения дочери: например, это было... за шесть дней до того, как Ане исполнилось полгода. Она силится вспомнить: Что было раньше? Что было позже?. Оправдывает забывчивость отсутствием механизма: Часов не было. Но я бы сказала, не было Времени. Теперь уже время мерилось пространством: до Оша от Катта-Талдыка 16 километров, за кураем, т.е. за сухой травой для очага идти километров пять, а  с горы, где жила акушерка и рожала Амалия, по крутому спуску (с одной стороны - ледяная стена, а с другой пропасть) -  полсотни километров. Но сколько этот  спуск занял времени, наверняка сказать невозможно кажется, целый день. Одно слово Памир. 

 

Исключенность из контекста своего места и времени усиливала остроту восприятия мира, в который попали пришельцы. Так, в Воспоминаниях Амалии Фрайлих, как и других ее соплеменников, поражает обилие этнических деталей. Она вспоминает, хотя и не всегда точно, отдельные киргизские слова, и горюет, что многие выражения не удержала в памяти.

Она описывает кишлаки и кибитки, рассказывает как латали (точнее, лепили) крыши, как мыли глиняный пол . Ее внимание привлекают ослики- трудяги, без которых невозможно обойтись в горах, и умные верблюды, ватные одеяла, служащие одновременно и матрасами - украшение и гордость дома, и характерная утварь: чугуны для приготовления пищи и печь для лепешек. Она восхищается протяжными восточными мелодиями, рассказывает об обычае преломления с гостем лепешки, об обыкновении мужчин носить стеганые халаты и сидеть на корточках, а женщин заплетать множество косичек и с невероятной грациозностью носить на голове тяжести, упоминает и о тех обычаях, о которых слышала от местных и которые произвели на нее большое впечатление: например, традицию хоронить покойников сидя и оставлять на могилах пиалу с рисом.  Наконец, живописует быстрые речки, песчаные бури, величественные, уходящие в небо горы. Для тех, кто бывал в Средней Азии все, о чем так искусно повествует автор, узнаваемо.

 

Но подлинной средой обитания поляков в СССР было не этническoe, a социальное - советское - окружение. Они работали на советских заводах и в советских колхозах, жили рядом с советскими людьми.

 

Амалия Фрайлих работала слесарем, по 12 часов в сутки. За всякое, даже самое пустяковое, нарушение полагалось наказание по законам военного времени. Беременная Амалия была судима за прогул: отсутствовала на работе три дня, т. к. в пятницу ушла в Ош к гинекологу и должна была вернуться в тот же день. Но врач не об'явился в поликлинике ни в пятницу, ни в субботу - пришлось ждать понедельника.  Видимо, учитывая беременность, приговор был довольно мягким: всего лишь урезанная на 30% зарплата на несколько месяцев, хотя даже на полную едва ли можно было прокормиться.

 

Когда родился ребенок,  Амалия,  уходя на работу, привязывала дочку где-то добытыми ремнями к самодельной кроватке. Возвращалась домой затемно. Не много я могу сказать о своем ребенке: когда она начала смеяться, агукать, сидеть обо всем том, что в нормальных условиях становится для матери незабываемыми вехами. Я так мало знала свою дочь!, - пишет Амалия.   И она твердо решила бросить работу в слесарной мастерской. Она вспоминает: У меня была Трудовая книжка с зачисленным профсоюзным стажем с 1931 г., выданная на основе моего старого профсоюзного удостоверения, которое я пронесла под стелькой обуви через фронт и окружение. Такой непрерывный стаж, такая Трудовая книжка в СССР (...) была настоящим богатством. Это и кусок хлеба я положила на одну чашу весов, а на второй была жизнь моего Ребенка. Не помню, как я это устроила. То ли просто отнесла ключ механизатору, а может, пошла к политруку? Но тот день был последним днем моей работы в совхозе. Амалия стала брать белье в стирку и штопку, обшивала кого только могла. Платили продуктами.

 

Она выжила сама и спасла ребенка.

 

Так что, утверждение авторов архивной Докладной записки о том, что поляки не хотят работать, следует принимать с поправкой: сколько было людей, столько и случаев. Вполне вероятно, что при таком стечении народа и в обстоятельствах борьбы за выживание, некоторые вели себя нечестно - но порядочных наверняка было больше.

 

Условия жизни были крайне тяжелыми. С одной стороны, в Докладной записке это не отрицается. Но вместе с тем вышестоящему начальству рапортуют: Колхозам дано указание и это уже выполняется, - а именно: снабжать эвакуированных, кроме получаемого ими в районе, хлеба, картофеля по норме в день по 150 грамм на человека, мяса по 50 грамм, муки для обедов по 100 грамм, или крупы по 50 грамм.  А вот что рассказывает Амалия Фрайлих: В совхоз завезли рис. Настоящий, самый что ни на есть настоящий рис! Но и он (...) не попал в магазин. [его разделили между собой директор совхоза и механизатор О. М.-Н.] Как раз в тот день (...) у моего ребенка начался кровавый понос и я пошла с маленькой мисочкой, чтобы вымолить несколько зерен риса, хотя была уверена, что мне в этих нескольких зернах откажут.... Все в совхозе знали, - продолжает Амалия, - что в то время как дети и жены ушедших на фронт отцов голодали и болели куриной слепотой, у директора совхоза даже (...) кур кормили золотистыми пшеничными зернами, без всякого стеснения, у всех на глазах. А хлеб вообще не поступал в магазин. Таким образом, продукты завозили только не для всех! И полякам из помощи, которая так многообещающе выглядела в государственной бумаге, доставались крохи. И в горсточке риса для больного ребенка отказали. Власть предержащие сплошь и рядом властью злоупотребляли.

 

Да, относительно того, что поляки ели собачье мяса. Вполне возможно, но в Воспоминаниях Амалии подобные случаи не описаны, зато подробно описано, как она, вместе с другими поляками (за ними последовали и местные), выходила на охоту на черепах, из которых варили суп, как дочке готовила еду из одной дольки высушенного помидора, как добывала ложку муки на болтушку. За время пребывания в Киргизии Амалия так никогда и не попробовала плов. Она не знала его вкуса, но до самой старости помнила его аромат, разносившийся по ошскому базару.

 

В Докладной говорится, что поляки нехотят даже пойти для себя на отопление своих помещений за соломой, сделать замазку окон, произвести побелку помещений. Но сопоставим это утверждение с тем, что пишет Фрайлих: женщины постоянно ходили в горы за кураем (сухой травой) - как еще они могли спасаться от стужи? Женщины сами белили комнаты, и руки раз'едало и обжигало известкой.

 

Когда Амалия Фрайлих умерла, Анна в своем прощальном слове упомянула свойственное ее матери сильное чувство дома. Наверное, его не могло не быть у женщины, отбывшей пять лет заключения, изведавшей, что такое спать рядом с малюсенькой доченькой на голом полу в совхозном катта-талдыкском клубе или на столе в заброшенной деревянной будке, примостившейся на высоком холме .

 

Но вернемся к документу МОПРа. Мы помним эту лаконичную фразу:  А. И. Фрайлих... имеет грудного ребенка.

 

Женщины рожали и в эвакуации. Бывало, что рожали на хлопковом поле, на заводе, в поезде... В архивах Средней Азии есть тому доказательства: свидетельства о рождении, выписанные на клочках бумаги, медицинские справки, предоставлявшиеся роженицами по месту работы, просьбы о выделении материальной помощи от только что родивших женщин. Но воспоминаний, подобных тем, что оставила Амалия Фрайлих, я не встречала. Они  уникальны прежде всего тем, что мать описывает в них появление на свет Божий человека  - в нечеловеческих обстоятельствах. Обычно это такой тяжелый период в жизни женщины, она так тревожится о ребенке, так измучена, ей так не хватает сна, что она попросту не помнит или не в состоянии передать, что с ней происходило. Амалия же ярко описывает чувства  женщины незадолго до родов и сразу после них: ей страшно рожать (она даже упоминает об услышанных от местных рассказах о том, что киргизки рожают стоя, привязанные к дереву, и это наводит на нее ужас) и страшно не родить ребенка, потому что, как она пишет,  в таких условиях  многие или не могут доносить ребенка или новорожденные умирают с голоду, и еще страшнее не выходить его.  А сколько раз ей приходилось слышать: Что ты, дура, плачешь? Все равно умрет! (...) Муж у тебя есть, другого родишь.... Но это лишь заставляло ее сопротивляться еще сильнее. Сберечь ребенка вопреки всем трудностям  вот основной смысл ее жизни в эвакуации.

 

Это и главная тема ее киргизских воспоминаний.

 

В личном архиве Фрайлихов есть еще один документ - выданное в Оше, как положено, на гербовой бумаге, Свидетельство о рождении Анны. Я бы назвала его Свидетельством о выживании.

 

В том же документе МОПРа, как мы помним, говорится о болезни Амалии. Но в Воспоминаниях она редко пишет о своих страданиях. Раз вскользь касается того, что подруги боялись заразиться от нее туберкулезом, раз цитирует слова фельдшерицы: Если не станете кушать, у вас получится скорая чехотка и, наконец, еще раз, когда восстает против несправедливости сильных мира сего: Они для кур покупали кукурузу, для поросенка корм, а мне в то самое время грозила скорая чахотка с голоду. 

 

Амалия победила болезнь. Она прожила 92 года.

 

А вот еще один знак военной поры: открытка от Наты Павловской, видимо, бывшей в довоенной жизни ее товарищем по оружию .

 

(Любопытная деталь: Ната Павловская жила во Фрунзе на ул. Панфилова.  Приехав в Бишкек поработать в архиве, я, по случайному стечению обстоятельств,  поселилась в гостинице на ул. Панфилова. Как ни странно,  название улицы осталось прежним. За покосившимися заборами стоят даже домики военного времени. Правда, теперь, рядом с современными дворцами удачливых бизнесменов, они выглядят еще скромнее, чем в далекие сороковые.  Но арыки вдоль улицы все те же, и пыль на дороге все такая же, и несказанной красоты горы вокруг все так же величественны, будь то Пишпек, Фрунзе или Бишкек).

 

Амалия вспоминает: Мне казалось, что жизнь обошлась со мной несправедливо (...), меня одолевало чувство страшного одиночества и утраты всякой перспективы (...), когда вдруг я получила О, Б-же,  - открытку!. Почтовая карточка была отправлена из Фрунзе 14 августа 1942 г., получена в Оше 2 сентября, и, по всей видимости, как спустя годы предполагает Амалия, дошла до Катта-Талдыка  4 сентября. Получение открытки было для нее таким важным эпизодом, что она называет и эту вторую дату, хотя разница между первой и второй всего-то в два дня. Вот текст полученного ею послания:  Ув. Тов! Будучи в МОПРе я наткнулась в списке на фамилию Фрайлих и еще более удивилась, когда увидела инициалы А. И. Не ты ли это, Маля? Смущает только существование ребенка. Если, о Гос-ди, это ты, пожалуйста, ответь немедленно, напиши обо всем, начиная со Львова...

 

Когда мое безнадежное положение достигло самого дна из далекой столицы Киргизии протягивает мне руку друг..., - продолжает Фрайлих. Заметим, от Фрунзе до Оша 234 км, плюс еще 14 от Оша до Катта-Талдыка всего 248 км, но для Амалии Фрунзе был далекой столицей. Каким же недосягаемо далеким мог казаться ей тогда ее родной Львов!   Трудно описать, что я тогда переживала - хотелось горько заплакать! - восклицает Амалия. - Откуда мы вышли? Кто мы сегодня? На каком дне оказались? Но теперь мы (...) уже не одиноки, кто-то где-то, пусть издалека, но любит нас, кому-то мы нужны... Мы частица некоего целого! Как это много!.

 

Тогда, когда полька, еврейка, галицийка, львовянка, коммунистка, чья-то дочь, сестра, жена Амалия Фрайлих  в забытом Б-гом киргизском совхозе, казалось, начала утрачивать чувство собственной идентичности, почтовая карточка  восстановила ее связь с тем, что осталось в прошлом, и пробудила надежду на возрождение помогла сохранить равновесие . А сколько было польских граждан, затерявшихся на просторах Азии, которые не имели никакой поддержки!

 

Или такая деталь. В документе МОПРа говорится также об оказании материальной  помощи некой З. Окрент. Не будь воспоминаний, мы бы никогда не узнали, что Фрайлих и Окрент - это не просто две фамилии, случайно, попавшие в один документ. Брат Зоси Окрент Ушер-Зыгмунт пересекся с мужем Амалии где-то на фронтовых дорогах. Именно от него в Катта-Талдык пришло известие: ...Я нашел след твоего мужа... .  Свершилось чудо!

Тогда все верили в чудо. Не случайно стены железнодорожных вокзалов по всей Средней Азии были обклеены об'явлениями, тысячами об'явлений люди искали друг друга, спасая свои души. Этих исписанных вдоль и поперек бумажонок нет в архивах но разве они не есть достовернейшее свидетельство человеческих трагедий военного времени?

Амалии повезло она воссоединились с мужем на Урале, в Лысве Молотовской области (ныне Пермская область). Псахе был потрясен новостью, что у него есть дочь. Когда он расставался с женой, они еще не знали, что у них будет ребенок, а потом связь прервалась.  Не все были такими счастливчиками. Ушер-Зыгмунт Окрент погиб на фронте. Погибли в акциях массового уничтожения и большинство родственников и друзей Фрайлихов . В военные годы случались и чудеса, но повседневностью была смерть.

Что осталось в памяти Амалии Фрайлих о ее пребывании в Киргизии более всего?

 

Кажется, ощущение своего и чужого. Свое - польское - на таком отдалении Польшу, конечно, идеализировали. Родной казалась каждая, напоминающее далекие дни  мелочь: например, с неба упавший кусок мыла со знакомой этикеткой с оленем. Заслуживал доверия доброжелательный завхоз фермы, ибо и фамилия у него была на польский лад, на -ски.

 

Чужим было все, что случилось после Польши, а еще точнее после Львова.

 

Но и на чужбине люди делились на добрых и злых.

 

Сколько теплых слов находит Амалия, рассказывая о сердобольной бабушке из Пермской губернии, работавшей в столовой, об акушерке Гале, собственным телом согревавшей ее только что родившуюся доченьку, о киргизах, которые учили ее особенностям здешней жизни  - без их уроков было не выжить, о соседке, то ли вдове, то ли солдатке, олицетворявшей собой русскую сердечность, всегда готовой поделиться тем немногим, что у нее было, о враче, которая спасла крошечную Аню уже только тем, что вселила надежду в ее мать ей достаточно было сказать:  Этот ребенок... жить будет. Амалия обобщает: И пусть никто не скажет о русских людях дурного слова. Они там сосланные, вырванные вопреки своей воле из собственных углов, разбросанные по этой огромной земле, они как их старые песни, как их прекрасный язык, как их суровая жизнь....

 

Однако есть в Воспоминаниях и горькие страницы - о тех, кто воплощал в себе жестокую Систему: о враче, бессмысленно унижавшую тех, кому обязана были помогать; тетке из Ошской конторы МОПРа, не выдавшей бывшим польским политзаключенным им же предназначавшуюся одежду, которой был забит склад, кладовщица подозревала, что они врут, в то время как в Оше политзаключенных было на пальцах посчитать, а ходили они в одежде, сшитой из старых мешков из-под зерна (Судит людей по своему советскому образу (...) такое бесчеловечно-советское отношение к людям. Сами крадут и по своей мерке судят других, - заключает Амалия), и  в первую очередь тех, кто спускал на места запросы и писал наверх докладные записки, подобные той, что цитировалась выше.

 

Из Воспоминаний Амалии Фрайлих узнаем: зимой 1942 г., уже на сносях, Амалия собралась в Ош, к гинекологу. Так удачно сложилось, что в Ош, на совхозную базу, как раз ехал грузовик. Подбросить Амалию до города шоферу не стоило никакого труда. Он и взял ее, но у директора совхоза были другие планы: в Ош решила ехать его жена. Вначале Амалию пересадили из кабины в кузов, а потом сняли с борта вообще. Женщина попыталась об'ясниться, но директор был неумолим, кричал на всю улицу:  Какой нахальный народ!. Амалия приняла это на свой счет. Она пишет: Нахальный народ это мой еврейский народ, или, в лучшем случае, это мы, репатрианты , такие нахальные.... Скорее всего директор имел в виду последнее эвакуированных поляков в целом.

 

Как тут не вспомнить Докладную записку секретаря Наукатского райкома, где черным по белому значилось: В большинстве из прибывших грубые, нахальные.... Уж не царапал ли такую же записку и директор совхоза в Катта-Талдыке вкупе с секретарем райкома Карасуйского района? А может, переписывал под копирку бумагу, старательно составленную его товарищем из Наукатского райкома, меняя только цифры и отдельные факты? А что если - и того пуще - повторил фразу из инструкции сверху о том, как обходиться с поляками, коли они такой нахальный народ? Так или иначе, но зная общий корпус документов, касающихся эвакуированных поляков, равно как и стиль работы партийных бюрократов, а также сопоставив даты создания Докладной и времени, когда имел место инцидент в Катта-Талдыке (записка была написана  31 декабря 1941 г., Амалия родила 10 марта 1942-го, а в Ош к врачу собиралась незадолго до родов, в январе-феврале), справедливо предположить, что словечко это было не случайным оно сорвалось с языка у директора, потому что было в ходу у властей.

 

Похоже, Амалия никогда не забыла этого гадкого оскорбления. Но у нее также никогда не было сомнений, что в эвакуации люди оставались людьми, а власть оставалась властью. И если документы из государственных архивов весьма полно портретируют власть, то воспоминания ярко рисуют образ человека, столкнувшегося с этой властью лицом к лицу. Именно в совокупности, в переплетении истории и психологии, те и другие приближают нас к правде суровых дней. Они убеждают: когда мы говорим о том, что польские евреи спаслись в Средней Азии, мы должны представлять себе, какова была цена этого спасения. 

 

Документы, бережно сохраненные в государственных архивах Киргизстана, и личные бумаги Амалии Фрайлих, проделавшие путь через материки и океаны,  из СССР в Польшу, а из Польши в США (семья Фрайлих покинула страну в 1969 г., в период  антисемитской кампании, инспирированной правящей Польской Об'единенной Рабочей Партией) отражают перекрестки польской, еврейской, советской и даже, если угодно, американской истории - в Нью-Йорке нашла свое последнее пристанище Амалия Фрайлих; в Колумбийском университете преподает ее родившаяся в Катта-Талдыке дочь.

Несколько лет назад я проводила в Бишкеке вечер польской эмиграционной поэзии. Конечно, предполагала говорить и о стихах Анны Фрайлих. Мне хотелось, чтобы Анна сама обратилась к слушателям, и я попросила ее написать к этому событию несколько слов. Вот текст, который она передала мне в ответ на мою просьбу:

Я взволнована тем, что мои стихи доберутся туда, куда добралась моя мама спасаясь бегством от уничтожения. Я не помню места, где родилась, потому что вскоре после моего рождения мы с мамой уехали на Урал. Но мама часто рассказывала мне о нем; она описала его и в своих воспоминаниях. Мама сохранила теплую  память о том времени, хотя это было невыносимо тяжелое время в ее жизни, как и в жизни всех других людей. Она оказалась там одна отец был на Урале и несмотря ни на что выжила и сумела сделать так, что выжил ее ребенок, хотя многие дети умирали.

 

Пока я жила в Польше, мне не попался на глаза ни один современный киргизский материал, но в США в 1974 г. я наткнулась на статью о Киргизии на первой странице Нью-Йорк Таймс'а, и была счастлива убедиться, что слово Ош существует не только в моем паспорте. С тех пор я собираю вырезки из статей о Киргизстане, опубликованных в американской прессе.

 В 1984 г. в Нью-Йорке состоялся большой вечер польской поэзии. Когда меня представляли, упомянули, что я родилась в Киргизии. После вечера ко мне подошла кыргызская девушка.

Хочу также сказать, что когда Киргизия стала независимой страной, в своем американском паспорте я изменила запись в графе место рождения - Ош, СССР на Ош, Киргизстан.

Искусство и поэзия соединяют людей, разделенных естественными и неестественными преградами, и я рада, что хотя мне не удалось вернуться в место моего рождения, туда возвращается мой голос. Возвращается туда, где он зазвучал впервые....

В заключение скажу о себе: я всякий раз выхожу из архива в окружении людей, ставших волею судьбы персонажами исторической драмы. Для меня описать их жизни или даже просто назвать их фамилии, как бы расшифровывая присвоенные им в архивах номера, означает не только отдать им справедливость, но и запечатлеть их в исторической памяти.

 

Иллюстрации:

 

 

1.    Топографическая карта Ошской области Киргизской ССР. Система координат 1942 г. Узбекская ССР Андижанская и Ферганска области. Киргизская ССР Ошская область и Китай Синьцзян-Уйгурский автономный район. Фрагмент.

 

 

2.    Пропагандистская открытка МОПР 1932 г. Деньги на помощь собирали добровольно-принудительно в разных странах, в основном в СССР.

 

 

 

3 & 3a.    Письмо ЦК МОПР СССР Председателю ЦК МОПР Киргизской ССР от 12 сентября 1942 г.

 

 

 

 

 

4.    Докладная записка секретаря Наукатского РК КП (б) в Ошский обком КП (б) Киргизии от 31 декабря 1941 г.

 

5.    Почтовая карточка, полученная Амалией Фрайлих от подруги из Фрунзе в начале сентября 1942 г.

 

 

6.    Письмо ЦК МОПР СССР в ЦК МОПР Киргизской ССР об оказании помощи Г. А. Фрелиху от 21 февраля 1942 г.

 

 

7.    Свидетельство о рождении Анны Фрайлих, выданное в 10 марта 1942 г. в Киргизии.

 

 

8.    Амалия Фрайлих с дочерью Анной. Анна атрибутирует эту фотографию как сделанную в Катта-Талдыке в 1942 г. Однако Амалия в Воспоминаниях пишет: В нашей старой веранде, в углу под крышей, была приделана треугольная полочка, застеленная старым свитером (наверное когда-то кто-то устроил здесь насест для своей курицы). Я долго присматривалась к этой полке и наконец решилась тряпку присвоить. Долгое время она служила нам подстилкой (...) А много позже я сшила из нее Ане штанишки и свитер (кажется, еще и шапочку не помню). Это был ее первый элегантный наряд. Насколько помню, в нем она ехала к отцу. В этом же наряде уже на Урале мы ее сфотографировали.