Войны и люди: поляки в Средней Азии

Ольга Медведева-Нату

 

Статья опубликована в журнале “Диаспоры». #2, 2006 г., Москва 

 

 

 

Войны и люди: поляки в Средней Азии[1]

 

История поляков в Средней Азии насчитывает почти полтора столетия. В этом бескрайнем экзотическом пространстве и неспешном восточном времени, полякам жилось по-разному: одни тосковали по родине, хранили польский национальный дух и католическую веру, другие быстро привыкали к новому месту, растворялись в непривычном кружении и забывали язык отцов и дедов.

 

Здесь, на окраине Российской империи, селили ссыльных польских повстанцев. Поляки прибывали сюда и на службу: чиновники царской администрации, ученые, предприниматели, врачи, педагоги, инженеры, высококвалифицированные рабочие.  Но наибольший людской поток устремлялся  с польских земель  в Среднюю Азию в связи с военными катаклизмами.

 

Значительное число поляков появилось в этом краю в пору завоевания Туркестана Россией. Трагический парадокс заключался в том, что они, призванные на военную службу граждане Российской империи, сражались против местного населения, именуемого тогда туземцами, в составе той самой царской армии, которая подавляла каждую попытку их собратьев-поляков восстановить независимость  собственной страны. Уволенные в запас, многие из них оставались в этом краю на долгие годы.

 

Во время первой мировой войны Туркестан захлестнула волна военнопленных вражеских, агстрийской и Германской, армий, а также переселенцев и беженцев, среди которых было много поляков.

 

Необычайный наплыв поляков в Среднюю Азию  наблюдался и в годы Второй мировой войны. Это были беженцы, а также депортированные вглубь России из восточных польских районов, занятых Красной Армией  в сентябре 1939 г. Последним, «амнистированным» летом 1941 г., после нападения фашистской Германии на СССР, и освобожденным из лагерей и тюрем, было разрешено поселиться в зоне «с более мягким климатом».

 

Таким образом, Средняя Азия - глубокий тыл, куда не докатывался грохот орудий глобальных баталий, не раз оказывалась территорией войны.

 

Прочертить «линии жизни» поляков в Средней Азии в лихую годину позволяют материалы государственных архивов. Однако ввиду их фрагментарности исследовательские  сюжеты не раз обрываются, едва завязавшись. Подспорьем в таких случаях становятся документы семейных архивов, изложенные письменные воспоминания участников событий, а также устные рассказы, записанные от них или их потомков, и, по возможности, верифицированные.  Реконструкция значимых фактов биографий на основе этих разнородных источников неизбежно сталкивает официальную точку зрения с личной перспективой, «большую» историю народов - с  «малыми», уникальными, частными историями. Именно такое сопоставление, как нам кажется, приближает к пониманию особой, среднеазиатской истории поляков в рассеянии в ее человеческом измерении.  

 

История семьи Конаржевских

Полковник царской армии Франц Михайлович Конаржевский  (Franciszek Konarzewski; поляки привыкали к русифицированным формам своих имен и фамилий; сегодня некоторые из них даже не могут воспроизвести их в подлинном звучании) родился в 1828 г. в шляхетской семье на Волыни. Воспитывался в частном учебном заведении. В 1854 г. вступил рядовым на военную службу. В 1866 г. был направлен в Туркестан: участвовал  во взятии крепости Джизак и бухарского города Карши, в обороне Самаркандской цитадели. Бился Конаржевский мужественно, о чем свидетельствуют его многочисленные награды - то ли был твердо убежден в своей «цивилизаторской» миссии на Востоке, то ли в доброй вере, что сохранение лояльности по отношению к России – благо для Польши, то ли, скорее всего, как большинство его соплеменников и сослуживцев,  просто действовал в соответствии с офицерским этосом.

 

Выйдя в отставку, Конаржевский вступил в брак с Марией-Софьей Трейсек-Дешерт, обрусевшей немкой (такой матримониальный  выбор был весьма типичен для поляка в Средней Азии и, вероятно, об'яснялся  взаимным тяготением европейцев, помещенных в азиатские обстоятельства), и обосновался в Самарканде. Позднее, может, почувствовав, что жить ему осталось недолго, он решил перевезти семью на родину, в Житомир.

 

После его смерти вдова с детьми вернулась в Самарканд.

 

Приведенные данные взяты из документов Российского государственного военно-исторического архива в Москве. Продолжение истории семьи Конаржевских хранится в архиве Министерства внутренних дел Республики Узбекистан[2]. Но об этом позже.

 

В Первую мировую военнопленные начали понемногу прибывать в Туркестан уже  в 1914 г. Но эшелонами, один за другим  - после взятия Перемышля в марте 1915 г. Крайне тяжелым положение военнопленных, и особенно солдат, было зимой 1915-1916 гг., когда Россия терпела поражения на фронте. Участники событий вспоминают: в Троицком лагере (ныне в границах г. Чирчика, под Ташкентом) было сосредоточено 18 тысяч пле нных, из них - около тысячи поляков[3].

В бараках ютились по 600-700 человек. Целую обувь имел лишь каждый десятый. В лагере буйствовали тиф, туберкулез, малярия, были и случаи холеры, а медикаменты практически отсутствовали. Военнопленные умирали из-за непривычности климата (представление о том, что в Средней Азии всегда тепло – превратно; в действительности климат здесь тяжелый: невыносимое для европейцев знойное лето и промозглая, ветреная, а временами и студеная зима), антисанитарии, голода, общего ослабления – ведь они попали сюда прямо из окопов. Умерших хоронили на высоком берегу реки Чирчик, откуда открывалась несказанной красоты панорама гор и долины – во всю ширь, куда только достает глаз. Восхищаться этой красотой было некому – хоронившие однополчан, думали только о том, как выжить. Потом умерших стали вывозить в степь – там вырос лес из семи тысяч католических крестов. По подсчетам военнопленных поляков, не менее трехсот из них было польских. Сегодня никаких курганов, которые выдавали бы места погребения, в округе нет.

 

Об ужасающем положении в Троицком лагере, впрочем, как и в других лагерях, например, в Золотой Орде, свидетельствовали посланники Международного Красного Креста. В их отчетах сведения о том, сколько выделено помощи: столько-то провианта, одежды,  медикаментов. Там же сообщается: столько-то случаев заболеваний и смертей. Это – статистика, безымянные цифры.

 

Имена  - в Метрических книгах об умерших, которые вели в ташкентском католическом костеле. Книга смертей 1902-1915 гг., на двухстах страницах, закончилась раньше, чем предполагалось; записи 1915 года занимают в ней примерно половину всех страниц. Пришлось до времени завести новую: книгу 1915-1917 гг., вновь на двести страниц. На каждой четыре фамилии – в большинстве  жертвы войны: военнопленные и беженцы, молодые, редко кто старше 35 лет. Хоронили по восемь-десять человек в день – и это только в Ташкенте.  Ксендз Пранайтис и его помощники справлялись с трудом, хотя от католического костела до христианского кладбища, за рекой Салар, чуть больше версты. У ксендзов  порой времени не хватало, чтобы заполнить в Книгах об умерших все графы – не то что перечитать, что написано. Отсюда, видимо, вот такая странная запись от 24 декабря 1914 г.: «N.N., умер от воспаления почек. Немой. Гражданский военнопленный». По всей вероятности, это был беженец или «выселенец» (так называли эвакуированных), а может, переселенец, то есть «неблагонадежный», заподозренный в сотрудничестве с армией неприятеля.  «Военнопленный» же в условиях Ташкента того времени означало просто чужой.

 

Еще одна запись, январская 1915 г.,  гласит: «N.N., рядовой военнопленный 97 пехотного полка Австрийской армии. Умер от порока сердца. Жил 22 года». По мундиру определили, какого полка и какого чина, но жетона при покойном не нашли, и имя его установлено не было.

 

Откроем наугад одну из Книг о смерти – 9 июля 1915 г. Здесь все подряд военнопленные: поляки - Михаил Павловский, военнопленный из Перемышля. Жил 28 лет; Стефан Браткевич, военнопленный 13 пехотного полка. Жил 23 года. Смерть не выбирала - на одной странице с поляками соседствуют немцы, австрийцы, венгры, русины: Януш Сайко, военнопленный 68 пехотного полка. Жил 22 года; Стефан Колоджия, военнопленный 16 пехотного полка. Жил 32 года; Иоган Майер, военнопленный 21 ландверного полка. Жил 35 лет; Иштван Урбан, военнопленный 11 ландверного полка. Жил 38 лет.  Чуть ниже, 12 июля 1915 г. - Михаил Поляк, 21 года; Владимир Залусский, 23 лет; Михаил Лавренчик, 22 лет. И так десятки, сотни имен. Все были похоронены на Ташкентском кладбище[4].

 

Могил умерших военнопленных теперь на кладбище нет (за исключением общей – венгерской, на которой их товарищами был поставлен оригинальный памятник)[5].  Если бы приходские книги не сохранились, павшие, хотя и не на поле брани, остались бы анонимными. Во всяком случае, они остались бы таковыми в истории Средней Азии.

 

После окончания войны поляки, чья воля жить оказалась сильнее призыва смерти, в соответствии с декретом, регулирующим «оптацию» (1918), вернулись в независимую Польшу. Некоторые выбрали Среднюю Азию. В основном по личным причинам - ведь военнопленные были люди молодые, и их измученные войной сердца жаждали любви.

 

История семьи Матласевичей

Владислав Антон Матласевич (Władysław Matłasiewicz) родился в 1889 г. в г. Броды под Львовом (в ту пору Австро-Венгрия), в семье железнодорожного служащего. Гимназию закончил во Львове. Лейтенант Австрийской Армии, он попал в плен в декабре 1914 г. Находился в лагерях для  военнопленных в Ходженте, Самарканде и Ташкенте. В 1917 г. получил  разрешение работать. В семейном архиве сохранилось его первое трудовое удостоверение: «Пред'явитель сего военнопленный из славян Матласевич Станислав [вместо Владислав – О.М-Н.] с разрешения Штаба Туркестанского Военного Округа назначен надзирателем по борьбе с саранчой в Черняевском уезде, что удостоверяется приложением казенной печати»[6].

 

В 1919 г. Матласевич женился на Вере Загибениной, дочери статского советника  Якова Александровича Окунева, известного фотографа-любителя, автора замечательных снимков, знакомых многим по открыткам с изображением туркестанской старины.

 

Бывший военнопленный Матласевич собирался перебраться с семьей в Польшу. Об этом свидетельствует удостоверение о лояльности (подобные представляли в органы поляки, подававшие заявления на репатриацию), выданное Управлением заготовок Компрода [Продовольственнoго комитета – О.М-Н.] от 28 сентября 1920: «Гр. Матласевич В. И. состоит членом коллектива N 18. За его лояльность отношения Советской Власти ручаемся». Но документ остался невостребованным - у жены внезапно умер отец, мать нельзя было взять с собой и нельзя было бросить одну в неспокойном послереволюционном  Ташкенте. Так здесь и застряли. Жили на польский лад, дружили с местными поляками, осевшими в Туркестане еще до войны. Регулярно посещали костел, ходили в Польский дом и пользовались польской библиотекой А. Барановского ( пока они не были окончательно ликвидированы в 1938 г.). Некоторые книги со штампом читальни Барановского,  подлежавшие уничтожению, Владислав принес домой – их до сих пор читают в семье и особенно дорожат старинным, 1902 года издания, томом «Польша в эпоху трех разделов» Ю. И. Крашевского[7].

 

Хотя быть «ингражданином» разрешалось только до 1923 г., Матласевичу каким-то чудом удалось протянуть в этом статусе до 1927-го – похоже, он все-таки надеялся вернуться в Польшу. Но позже проживать в Узбекистане без советского паспорта было слишком опасно. ОГПУ вело за ним постоянное наблюдение, в доме не раз производили обыски. Видимо, делали это не очень старательно, потому что не нашли ни отлитого своими силами оловянного польского орла, которого ташкентские поляки пришпиливали к лацкану пиджака,  ни жестяной медальон с изображением Тадеуша Костюшко, отчеканенный Союзом военных поляков в Туркестане в 1917 г., в память столетия со дня смерти национального героя, ни другие дорогие сердцу поляка реликвии, которые до сих пор хранит сын «бывшего военнопленного».

 

Уехать Матласевичам не удалось. Глава семейства закончил строительные курсы и работал по хозяйственной части. Позднее он с полным правом писал о себе: «Вел трудовой образ жизни...был ударником…».

 

Однако в середине 1938-го Владислава арестовали. По решению тройки в октябре того же года он был осужден на 10 лет по ст. 57 УК Узбекской ССР – об измене родине. Близкие считали, что подлинной причиной ареста было его активное участие в работе Польского дома, где он вел уроки польского языка и/или наличие в Польше двух сестер (хотя Владислав контакта с ними не имел, искать их боялся и в анкетах всегда твердой - твердой ли?- рукой выводил: «Родственников за границей не имею»).

 

В феврале 1940 г. Матласевича выпустили из Самарского исправительно-трудового лагеря, откуда он убыл в село Солдатское Нижне-Чирчикского р-на Ташкентской области. Это место он наверняка знал – в 1915 г.  совсем рядом находился печально известный Троицкий лагерь для военнопленных. Бывшему заключенному вручили справку: «Видом на жительство служить не может... При утере не возобновляется». Матласевич справки не утерял -  хранил ее до смерти.

 

Он хотел жить с семьей, но появляться в Ташкенте ему было запрещено. Добивался, просил - отказывали. В письме из Прокуратуры от 4 марта 1940 г. сообщалось: «При этом возвращая справку об освобождении, прошу сообщить гр-ну Матласевич Владиславу Ивановичу о том, что в прописке в гор. Ташкенте ему отказано органами милиции правильно. Вопрос о прописке в гор. Ташкенте и вообще проживание в режимных городах может быть разрешено после снятия судимости. По делам осужденных тройкой НКВД снятием судимости занимается УРКМ НКВД Уз.ССР».

 

В том же 1940-ом он был отправлен в Голодную Степь – осваивать новые земли. Но не сдался, продолжал утверждать, что с обвинением не согласен, что «признать себя виновным не мог, ибо никогда врагом Советского Союза не был…». Писал: «...Зная, что в Советском Союзе в единственной стране торжествует справедливость, я отдавал свои силы и в лагерях на благо нашей Великой родины, ждал своего освобождения как честный труженик – жертва отдельных лиц, пробравшихся в органы. … Я был освобожден… по снижению срока наказания до пределов фактически отбытого. Таким образом, я все же,… хотя и освобожден, признан контрреволюционером, и это незаслуженное пятно ложится не только на меня, но и на мою семью, в том числе и моего сына Болеслава, бойца Красной Армии Белорусского Военного Округа[8]… Для сведения о себе сообщаю... я никогда ни в белых армиях, ни в каких-либо а/с[анти-советских – О. М-Н.] группах не состоял, и это все мне чуждо… По национальности я поляк и в Австрийской Армии был около года офицером-лейтенантом. Я считаю, что это не может вызывать сомнения в правдивости излагаемого мной в настоящем заявлении».

 

Подобных писем в период репрессий писалось множество – все словно «под копирку»: про любовь к Советской Родине. В этот шаблон как-то укладывались разнообразнейшие и сложнейшие жизни.

 

В семейном архиве Матласевичей, в потертой, распухшей от документов папке, хранятся казенные бумаги – частных писем в ней нет. Владислав Матласевич был осужден на десять лет «без права переписки», всю остальную жизнь писем не писал - до лагеря с женой ни разу не расставался, а после -  кто бы рискнул писать письма после?!

 

Завершающий  документ в этом собрании - повестка из Райвоенкомата от 11 января 1943 г. Матласевича вызывали, чтобы отправить на Трудовой фронт. Но к этому времени он уже был мертв – скончался за два месяца до призыва. Как сказано в свидетельстве о смерти, от туберкулеза и сердечного недуга. В нем, разумеется, не сообщалось, что эти болезни Матласевич «заработал» в Самлаге – в официальных бумагах не принято входить в детали.

 

Дело Матласевича хранится в архиве СНБ Узбекистана. В изданной в Польше книге-перечне репрессированных поляков «Судьбы поляков в Узбекистане 1919-1952» Владислав Матласевич фигурирует под номером 273. Всего в указанном списке 556 фамилий. Пятьсот пятьдесят шесть судеб[9].

 

Итак, после восстановления независимости Польши, поляки, желавшие покинуть Россию, получали право на репатриацию. Осуществить это право в условиях послереволюционного хаоса и неразберихи гражданской войны было не просто.  Новые советские бюрократы чинили полякам препятствия – чаще всего по некомпетентности, а то и по вредности (в 1919-1920 гг. шла польско-советская война).  В Протоколе заседания Туркестанской Комиссии по рассмотрению вопроса «о выходе некоторых категорий лиц из Российского гражданства» от 5 октября 1919 г. читаем: «По ознакомлении с декретом Центрального Правительства «о выходе некоторых категорий лиц из Российского гражданства» и инструкцией Народного Комиссара по Внутренним Делам о порядке выхода из российского гражданства… Комиссия выслушала соображения товарища N по рассматриваемому вопросу, который указал, что при создавшемся в настоящее время положении, как на внешних фронтах, так и на внутренних, при отрезанности Туркестанской Республики от Центра и при перерыве сообщения с Европейской Россией, как со стороны Оренбурга, так и со стороны Красноводска, настоящий вопрос следовало бы оставить открытым придерживаясь политики выжидания. Следует иметь также в виду, что, с выходом из российского гражданства лиц, принадлежащих к постоянным жителям Польши, Украины и Литвы, в Туркестанской Республике может создаться положение, ставящее ее в затруднительное положение на случай мобилизации, так как в пределах Республики число поляков, украинцев и других народностей, считающих декрет  «о выходе из Российского гражданства» к ним применяемым по имеющимся сведениям, довольно значительно. Наконец промышленная, торговля и культурная жизнь республики во многом связана с польским и украинским элементом, что также должно привести к заключению придерживаться до поры до времени выжидательной тактики действий»[10].

 

Пока власти занимали «выжидательную позицию», поляки, подавшие заявления о репатриации, терялись в догадках, получат разрешение или нет, и получат ли вообще ответ.

 

Для выезда были поставлены жесткие сроки. Чиновники сами отдавали себе отчет в их нереальности, сроки неоднократно продлевались. Наконец, в 1923 г. НКВД Туркестанской Республики издал окончательное постановление, касавшееся военнопленных: « все военнопленные, ... не выехавшие своевременно на родину с назначенными к отправке эшелонами и не имеющие национальных паспортов, приравниваются к гражданам РСФСР...»[11].  Никакие обстоятельства отныне во внимание не принимались.

 

Большинство поляков, заброшенных в Туркестан первой мировой войной, вернулись на родину. Труднее всего было уехать «местным» - тем, кто родился в Туркестане.

 

История семьи Стец

Болеслав Стец (Bolesław Steć) был уроженцем Ташкента. Его отец Матвей Павлович Стец, 1864 года рождения, происходил  из мещан Люблинской губернии.  Рядовой царской армии, он прибыл в Туркестан в 1885 г. Служил в Ташкенте, здесь же закончил фельдшерскую школу, женился на Клементине Рембишевской, польке, помогавшей по хозяйству в офицерской семье. Работал фельдшер Стец отлично - в газетах того времени отмечалась самоотверженность, проявленная им в борьбе со страшными эпидемиями. В Туркестане он нашел свое место: у него была профессия, дом, крепкая семья - семеро детей.

 

Сын Болеслав пошел по стопам отца, поступил на медицинский факультет только что открывшегося первого в Средней Азии высшего учебного заведения – ТуркестанскогоГосударственного Университета. В 1921 г. студент второго курса Болеслав решает уехать в Польшу, хотя его шансы на выезд ничтожны. Случилось так, что его старшая сестра Мария вышла замуж за военнопленного поляка - офицера Австрийской Армии, и к тому времени уже жила во Львове. (Такой  жизненный сценарий – обычен для барышень из туркестанских польских семей). Используя это, Болеслав сочиняет бумагу, которая дает ему надежду на выезд. В Центральном Государственном  Архиве Узбекистана сохранилась эта несуразная выписка из приказа по медицинскому факультету ТГУ: «Студента 2 курса Болеслава Стеца как польскоподданного откомандировать в Львовский Ун-т в виду переезда его родных в г. Львов и исключить его из списка студентов.

... Подлинно подписали замдекана и военком

С подлинным верно: секретарь»[12].

 

Слово «подлинно» появляется в этом коротком  документе дважды. Однако, во-первых, Стец был не «польско-», а   «российскоподданным», а во-вторых, обе подписи были получены по случаю. Замдекана хорошо знал фельдшера Стеца, а военкома заменял, ввиду отсутствия исполняющего эту должность, приятель Болеслава.  «Откомандировать» подразумевало выслать на учебу, т. е. временно; «исключить» подразумевало  - без права восстановления, т.е. постоянно. Но власти удовлетворились этой невнятной формулировкой и - разрешение на выезд было получено.

Во Львове никто студента Стеца не ждал. Как раз наоборот - от него шарахались как от заразы, потому что он приехал из коммунистической России. Несмотря на трудности, молодой медик решил, что в Ташкент не вернется. Однако судьбе было угодно распорядиться иначе. Об этом чуть ниже.

 

Затишье межвоенного двадцатилетия скоро взорвет новая война.

 

Точное число польских граждан, оказавшихся на территории СССР во время Второй мировой войны, не известно. В польской литературе на эту тему чаще всего фигурирует цифра 1,2 млн. У советских властей была своя арифметика: «Согласно «Справке по учету бывших польских граждан», предоставленной Л. П. Берией 1 мая 1944 г. И. В. Сталину, на сентябрь 1941 г. органами НКВД было учтено ранее арестованных и высланных  в тыловые районы СССР из западных областей Украины и Белоруссии – 389 382 человека, из которых в августе 1941 г. было амнистировано 389 041 человек»[13]. Более миллиона и около 390 тысяч - с точки зрения статистики (даже если учесть, что польская цифра включает не только  депортированных из восточных районов Польши, но и военнопленных, эмигрантов, беженцев, как поляков, так и польских евреев) - разница колоссальная. С точки зрения одной человеческой жизни – важно лишь то, что: «…было…арестованных и высланных». Для каждого из них в СССР начинался «другой мир» (Юзеф Чапский, Густав Херлинг-Грудзиньский)[14].

 

 

Лишь после вторжения в СССР гитлеровской Германии в июне 1941 г. советское и польское эмиграционное правительство устанавливают дипломатические отношения и подписывают договор, известный как договор Сикорского-Майского, в силу которого «бывшим польским гражданам» начинают возвращать право на польское подданство. Освобожденные из заключения поляки стремятся достичь Средней Азии, так как именно здесь с января 1942 г. формируется Польская армия в СССР под командованием бывшего узника Лубянки, генерала Андерса.

 

Что касается  числа тех, чей путь в это время пролегал через Среднюю Азию, то оно также не известно. Наверняка, десятки, а может, и не одна сотня тысяч.

 

Север, Сибирь, Восточный Казахстан, Дальний Восток, затем - Ташкент или Джалалабад, Муйнак или Гузар, колхоз им. Ленина или «Путь к коммунизму». Таким, в основных чертах, был маршрут «эвакуированных» поляков.

Пути-дороги, набитые людьми теплушки, стояние в тупиках, голод, холод, спасительный кипяток (пересекая Россию впервые, депортированные диву давались, что все подряд станции называются «Кипяток»), безнаказанно орудующее жулье (интересно, что еще можно было взять с «амнистированных»?) -  пространство, измеряемое не мерой длины, а мерой времени: «ехали десять суток… ехали две недели… ехали месяц… два месяца…» – вспоминают участники событий[15].

 

Итак, в официальных документах депортированных поляков последовательно называли «польскими гражданами [или бывшими польскими гражданами – О.М.], эвакуированными из западных областей Украины и Белоруссии в тыловые районы СССР»[16] и поясняли: «Эвакуированными считаются все бывшие польские граждане, проживавшие на территории Западной Украины, Белоруссии и Польши до 1939 г.»[17]. Однако  заметим, что в 1940-ом, когда происходила депортация, Великая Отечественная война еще не началась, линии фронта не было, следовательно, не было и «тыловых районов СССР». Зато были районы лесоповалов или, как называли их  поляки – «далекая тайга». И анахронизм отнюдь не случайный.

 

Поэт Богдан Чайковский, ребенком переживший депортацию (в 1940-ом ему было восемь лет), пишет в своих поражающих подлинностью тона воспоминаниях «Спасенные аистами - эпизоды»[18]: «*Ночь с 9-го на 10-е февраля 1940 г. Слухи о том, что готовятся списки на депортацию, ходили среди колонистов и раньше. И депортация началась. Помню, как, поджав колени, я часами сидел на большом столе, напряженно прислушиваясь к разговорам взрослых. Кажется, отец разведал у знакомых украинцев, что нас в списках нет, но не был в этом уверен. Не исключено, что он даже пытался что-то предпринять, чтобы нас в списки не внесли. Все это я помню весьма туманно, может, просто восстанавливаю происходившее  из услышанного позднее. Но ту ночь, когда я сидел на столе, поджав колени, я помню отлично. Страх, тревога, ужас ожидания…

 

*За нами пришли только в апреле. Точнее – приехали. Помню подводу, клячу, кажется, их было две. Помню красноармейцев со штыками, суровых, в длинных шинелях. Отец, видимо, не ожидал, что нас заберут. Все произошло так внезапно - нас разбудили среди ночи. Но в то же время мы были готовы – были заготовлены и сложены в мешки сухари из черного хлеба. Стук в дверь, собирайтесь с вещами, паскарей, пабыстрей… По-моему, на сборы нам дали 15 минут. Часы с подоконника исчезли. … Мы погрузились на подводу – рассвет был каким-то бесцветным, серым. Как мы ехали, не помню. Нас привезли в женскую тюрьму, что под Ровно. Там был сборный пункт…

 

*…Как нас привезли в  Дубно, где нас погрузили в вагоны, не помню...

 

*…На Севере нас выгрузили из вагонов, погрузили на грузовики, а потом на деревянные платформы,… которые тянули тракторы. Так мы доехали до поселка, в чащобе, на реке Вычегде…».

 

Так проходила «эвакуация».

 

Начиная со второй половины 1941 г. в официальных документах, касающихся депортированных поляков, слово «эвакуированные» употребляется наряду со словом «амнистированные» – так будто они и в самом деле совершили преступление против советской власти и человечества.  Этот пропагандистский языковой прием возымел действие – вплоть до сегодняшнего дня в Средней Азии можно встретиться  с мнением, будто поляки сюда и впрямь были эвакуированы, что, более того, они здесь спаслись. (Отчасти это обусловлено тем, что среди подданных Польши в Средней Азии было много польских евреев - как переселенцев, так и беженцев. Местное население часто не дифференцировало поляков и польских евреев, рассматривая их как единую категорию граждан, прибывших из оккупированной фашистами Польши и спасенных (или спасшихся) на Востоке. В ответ на вопрос, были ли приезжие поляками или польскими евреями, очевидцы событий неизменно отвечали: это были люди, люди в нужде[19]. Еще одна возможная причина такого недоразумения – присутствие в годы войны в республиках Средней Азии огромного числа советских граждан, эвакуированных из занятых фашистами районов СССР; в воображении местных поляки могли быть частью этой большой группы пришельцев).

 

Однако удивительно то, что реальную историю замалчивают научные, в том числе новейшие, издания. Так, в «Этническом атласе Узбекистана», появление в Средней Азии «амнистированных» поляков описывается с помощью эвфемизмов: «Пополнение польской диаспоры в крае было связано с трагическими событиями конца 30-х годов. В момент включения Западной Украины и Западной Белоруссии (1939 г.) в состав Союза его гражданами стали и поляки, проживавшие на данной территории. В предвоенный период началась депортация так называемых неблагонадежных и классово враждебных лиц». При этом опускаются (стыдливо или беззастенчиво - «лингвистика лжи» используется как подспорье науки?)  слова Вторая мировая война, пакт Риббентропа-Молотова  и сама дата 17 сентября 1939 г.[20].

 

Вместе с тем, в народе, видимо, потому что жителям Средней Азии  было сложно выговорить слово «эвакуированные», поляков  называли «выковыренными». Как обычно, народное слово попадало в цель - поляков и в самом деле «выковыряли» из родных мест, из налаженной, хорошо организованной жизни и перебросили в чужое пространство – чужое климатически, географически, социально, идеологически, конфессионально, культурно-эстетически, лингвистически…

 

Для большинства из них Узбекистан, Киргизия, Таджикистан, Туркмения были terra incognita. Другие были наслышаны  об этом крае  - вместе с ними в лагерях сидели «басмачи» и «национал-уклонисты». Некоторые же, оказавшись в Средней Азии, вернулись домой...

 

История семьи Стец (продолжение)

Студент Болеслав Стец, правдами и неправдами добившийся в 1921 г. выезда из Туркестана в Польшу, окончил во Львове медицинский институт. В 1939 г. он работал врачом в г. Станиславов. После вторжения Красной Армии был арестован, затем выслан в Сибирь. Амнистирован. Попал в Ташкент. Спустя двадцать лет  постучал в дверь отчего дома. Открыл отец, фельдшер Матвей Стец, принявший его за очередного пациента. И не мудрено - ведь сын провел в тюрьмах и лагерях полтора года. Позднее Болеслав, с Армией Андерса, вышел из Узбекистана во второй и в последний раз. Повидаться с родными ему больше не довелось. Но в Англии, в Лидсе, где он жил и работал после войны, доктор Стец тосковал по горному воздуху Чимгана и даже  ухитрялся под крышей выращивать сладчайший виноград узбекских сортов[21].

 

А в 1941 г. в Средней Азии царил голод. Шла война - голодно было всем, и своим, и чужим. Своим помогали выжить «стены». Поляки умирали прямо на улицах Бухары и Самарканда. Сейчас трудно себе представить, что в всегда славившихся изобилием, «хлебных» городах-оазисах можно было умереть с голоду. Но так и было. Свои верили, что это люди неосторожно потревожили Тамерлана (на Востоке он не просто великий полководец - он бог войны), и его разрушительный дух не оставит в живых никого. Поляки повторяли эту легенду вслед за ними – Восток располагал к мистике…

 

Богдан Чайковский вспоминает: «*В России [т.е. в Узбекистане –- О.М. ] мне было прокормиться легче, чем брату. Он был помладше и послабее. А я носился по полям: то что-то с дерева сорву, то выкопаю из земли, морковку ли, картошку. Порой приносил добытое домой, в барак, а порой с'едал на месте. В колхозе нам выдавали кашу и зерно... Но наступил момент, когда зерно и каша кончились, остались одни отруби. А потом и отруби кончились. И тогда настал голод. Варили траву и ели. Я подкармливался тем, что совершал набеги в находившийся поблизости Самарканд, на базар. У узбеков был обычай: прежде чем купить, попробовать… Я изображал покупателя, и пробовал – несколько изюминок, немного простокваши. Но, конечно, брату и маме я ничего не мог принести… На базаре была печь, в которой пекли лепешки. Лепешка  - это подлинное чудо… Базар был для меня наслаждением и мукой одновременно. Лепешки, изюм, урюк, овощи, простокваша в жбанах… и – мой голод»[22].

 

Полумертвые, поляки добираются до частей Армии Андерса.

 

Две сохранившиеся в Киргизском архиве политической информации телеграммы говорят о том, как, в действительности, обстояли дела. Первая отправлена из Ташкента 16 декабря 1941 г. во Фрунзе и адресована ЦК Партии Киргизии и НКВД:  «Партийные и советские организации районов Киргизии, а также органы Наркомвнудела не принимают необходимых мер к быстрейшей разгрузке вагонов с поляками тчк на станции Джалялабад с 13 декабря стоят 37 вагонов с поляками зпт на станции  Ханабад – 25». Вторая телеграмма отправлена в тот же день из Оша во Фрунзе, тому же адресату: «13 декабря в 10часов 25 минут прибыли  6 железнодорожных вагонов  польских граждан. До 20 часов 15 декабря не  выгружены. Имеются больные. Были три случая смертности. Секретарь обкома ... и начальник НКВД от приема отказываются. Считают прибыли не по назначению. Прошу дать ваше указание как поступить в дальнейшем, куда направить»[23].

 

Местные власти получили приказ: освободить гражданские помещения под солдатские казармы. Где бы ни создавались части польской армии – везде самые большие здания отводились под госпитали. Потому что люди прибывали из лагерей и из ссылки.

 

Штаб Армии Андерса находился в Янги-Юле, под Ташкентом. И сам штаб, и казармы располагались в корпусах, где в старые времена стоял гарнизон царской армии. (Янги-Юль, хотя и означает в переводе с узбекского «Новый путь», в действительности - поселение старое и до революции именовалось станцией Кауфманской – в честь первого генерал-губернатора Туркестана). В городке повсюду звучала польская речь. Как правило, местные поляки – в каком среднеазиатском городе их не было! – опасались контактов с теми, кого в душе считали земляками, наблюдая за этими, «другими», поляками со стороны. Некоторые, из отчаянных – вроде Мартина Пашкова - общались напрямую.

 

История семьи Пашковых

 Мартин Пашков (Marcin Paszko[w]) родился в 1899 г. в деревне Кособуды Люблинской губернии. В 1916 г. Мартин отправился с обозом продавать русским лес. Но из-за военных действий первой мировой домой вернуться не смог. Был задержан и как опасный элемент сослан в Казахстан, в г. Уральск. В 1920 г. переселился в Узбекистан, многие годы работал завхозом в Янги-Юльском драматическом театре. Любил сцену, кулисы, актеров – «другую» жизнь. Мечтал вернуться в Польшу – мечта не сбылась.

 

В 1942-ом Мартин открыто приглашал к себе польских солдат, продавал им самогон. Вместе распивали и вспоминали Польшу. Мартин говорил по-польски, поэтому его принимали за своего. Семейная легенда гласит, что Мартин даже встретил в Янги-Юле солдата из его родной деревни…

 

После ухода Армии Андерса Пашков был арестован НКВД и обвинен в шпионаже[24]. От тюрьмы его спас Усман Юсупов, добрый знакомый еще по Уральску, который в конце 1940-х был Первым секретарем ЦК КП Узбекистана.

 

Мартин Пашко(в) умер спустя много лет, но «живого» поляка больше никогда не видел[25].

 

Поскольку в Среднюю Азию приезжали и приезжали «чужие» поляки, власти срочно принимали меры по отношению… к своим полякам. Если польских подданных направляли из дремучей тайги в Самарканд, то советских поляков высылали из Самарканда – в выжженную солнцем, безжизненную пустыню. Так, оказались неподалеку от мест, завоеванных некогда их доблестным дедом, потомки царского полковника  Конаржевского.  

 

История Конаржевских (продолжение)

Дочь полковника Конаржевского Анеля-Станислава-Франциска, преподавательница иностранных языков в Самарканде, была замужем  за телеграфным служащим Владимиром Китлером, по происхождению поволжским немцем. В июле 1941 г. Китлер, к тому времени пенсионер,  был арестован «за антисоветскую пропаганду» (в действительности, как предполагали его родные, вероятно, из-за созвучия его фамилии с фамилией Гитлер) и приговорен к 10 годам лишения свободы. Китлер умер в лагере. Дата его смерти и место захоронения не известны. В том же 1941-ом арестовали его старшего сына Анатолия  - за «вредительство»: работая на авторемонтном заводе, он использовал части одной негодной машины, чтобы починить другие. НКВД не оставил без внимания и жену «врага народа»: Анелю с дочерью Юлией и внуком-младенцем выселили из Самарканда. Скитались по пустыне, ели дикий лук и чеснок, который собирали на далеких горных склонах. Когда было совсем голодно, наведывались в кишлаки. Позднее Юлии (она геолог по образованию) удалось устроиться на вольфрамовый рудник. Стало чуть легче.

 

Ребенок умер – взрослые выжили. Разрешение вернуться в Самарканд они получили лишь в 1954 г.

 

В анкете, заведенной в НКВД на спецпереселенку Анелю Китлер-Конаржевскую в 1949 г.,  в графе «Категория учета» выведено: полька. Слово перечеркнуто и поверх написано: немка. Видимо, после некоторых сомнений, ей «присвоили» национальность…по мужу. Возможно, так репрессии казались более обоснованными. Но если бы понадобилось, одним росчерком пера немку вновь превратили бы в польку.

 

Для властей Китлеры все еще были немцами, немецкими шпионами – хотя первый из рода Китлеров покинул пределы Германии во второй половине XVIII века, а Конаржевские все еще были поляками, польскими агентами - несмотря на то, что они жили в Средней Азии без малого сто лет…

 

В июле-августе 1942 г. с Армией Андерса в Персию уходят более 115 000 человек. Они шли сражаться за родину. В Средней Азиии навсегда оставались дорогие могилы.

 

Богдан Чайковский пишет: «1940-1942 гг. я провел в Вологодской области… в трудовом лагере Турнига… Именно там, но не знаю, где точно, покоятся кости моего отца. Кости моего брата лежат где-то в Кермине, в Узбекистане…»[26].  


С Армией Андерса вышли не все: не поместились в квоте или не успели доехать в Среднюю Азию с мест поселения к моменту выхода Армии из СССР, находились в таких необитаемых местах, что даже не знали о ее формировании или были тяжело больны.

 


Ответить на вопрос, сколько поляков осталось в Средней Азии после выхода Армии Андерса, весьма сложно. Поляки перебирались сюда из разных районов России стихийно - какая уж тут статистика! Да и в самой Средней Азии они не сидели на месте – мигрировали не только из колхоза в колхоз, из города в город, но и из одной республики в другую. Очевидцы рассказывают, что все вокзалы были заклеены об'явлениями – люди разыскивали родных и старались селиться вместе, там, где была работа, где было чуть сытнее. Уследить за передвижениями этих масс, кажется, не могли, как ни старались, даже работники НКВД.

 

В марте 1943 г., на фоне резкого обострения отношений между советским и польским эмиграционным правительством, в СССР создается прокоммунистическая организация  - Союз Польских Патриотов. Председателем его Главного Правления становится Ванда Василевская.  Само название СПП - еще один образчик использования языка на службе лжи:  принадлежишь к СПП значит являешься истинным патриотом Польши, а не принадлежишь…

 

Сохранившиеся в архивах документы, касающиеся деятельности СПП, - самый полный из имеющихся в Средней Азии источников информации о жизни поляков с 1943 г. до момента репатриации в 1945-1946 гг.  

 

В мае 1943 г., при сотрудничестве и по инициативе СПП, Совнарком Союза ССР издал Постановление «Об улучшении материальной помощи полякам, эвакуированным из западных областей Украины и Белоруссии в тыловые районы СССР». В соответствии с ним в 11 городах, и в том числе в Средней Азии: в  Самарканде и в Ашхабаде была учреждена должность Уполномоченного Управления особой торговли Народного Комиссариата Торговли СССР по снабжению эвакуированных поляков.

 

Согласно документам Самаркандской конторы Уполномоченного, к концу 1943 г. лишь в зоне ее обслуживания находились 54 700 поляков. Сюда входили не только прилегающие к Самарканду области Узбекистана, но и отдельные районы  Казахстана и Киргизии, например, такие города, как Джамбул, Туркестан, Кара-Су и др. В соответствии с тем же документом,  в Узбекистане  их было 27 500[27].

 

Документ 1944 г. содержит другие сведения о наличии бывших польских (т.е. получивших советские паспорта) и польских граждан (т.е. отказавшихся получить советские паспорта) на территории Узбекской ССР - 20 688[28].

 

Не досчитались семи тысяч. Переехали в другую зону обслуживания Упрособторга и СПП? Умерли? Попросту не были учтены?

 

По данным, приведенным узбекским историком Ш. Пиримкуловым, из Самарканда снабжались 94 тысяч польских граждан, расселенных в республиках Средней Азии и Казахстане[29]. Эта цифра возрастет, если принять во внимание, что Уполномоченный Упрособторга был еще и в Ашхабаде.

 

Среди документов конторы  - инструкции из центра, переписка с Наркомторговли СССР, протоколы заседаний Комитета общественной помощи при Уполномоченном Наркомторговли СССР, приказы, а также заявления польских граждан на получение промышленных и продовольственных товаров, справки с места работы, справки о состоянии здоровья[30]. Первая группа бумаг касалась в основном польских учреждений и организаций. Вторая – позволяет представить себе жизнь «отдельных польских граждан».

 

Поляки в Средней Азии жили в крупных и малых городах, в районных центрах и в совхозах, колхозах, фермах, селах, поселках, на железнодорожных станциях и полустанках, иногда - в «чистом поле» (в адресах не раз указывался  только район и километр или почтовое отделение)[31]. Это – непосредственно или косвенно - подтверждают и официальные документы: «…Эвакуированное польское население проживает крайне рассредоточено, в глубинных районах и на больших расстояниях от баз и железной дороги…»; «… В районах, связь с которыми затруднена и туда не представляется возможным выехать Вам [т.е. Уполномоченному – О. М.] или направить кого-либо из работников Вашего аппарата, (…) от оказания помощи эвакуированным полякам, обращающимся к Вам в индивидуальном порядке – воздержитесь, так как не имея возможности проверить степень нуждаемости подающих заявления – Вами могут быть допущены серьезные ошибки»[32].

 

Поляки жили во времянках, землянках, кибитках. Некоторые строили или, скорее, лепили их из подручного материала сами. Другие снимали угол или комнату у местных. Все жили в тесноте  и, из-за отсутствия элементарных гигиенических условий и средств, – в антисанитарии. Юлия Конаржевская, работавшая одно время в кишлаках дезинфектором, рассказывает, что когда входила в «польские» землянки со своим насосом с хлоркой, под ногами трещали вши. В таких условиях малюсенький кусочек хозяйственного мыла был лучшим подарком, и она умудрялась разрезать обычный «кирпичик» на большое количество частей - хотела осчастливить каждого.

 

Чтобы полнее вообразить положение «бывших польских граждан», следует иметь в виду, что после выхода из СССР Армии Андерса, в Средней Азии остались преимущественно старики, инвалиды, женщины и дети. Работали на хлопке, на заготовке урюка, на пастбищах, в рудниках, в качестве извозчиков (арбакешей), грузчиков…[33].

 

Голод и холод никого не миловали. Заявления поляков о помощи вроде бы все похожи друг на друга (их собирали в том или ином колхозе в определенный день и с доверенным лицом переправляли в Общественный комитет при конторе Уполномоченного; иногда они даже написаны одной и той же рукой), но каждое – свидетельство глубоко личной драмы.

Приведем несколько заявлений, датированных 1943 г., пожалуй, самым голодным из всех военных лет.

 

Пишет Зенобия Завалкевичова, вязальщица шерстевязального цеха из Катта-Кургана (заявление написано на польском языке): «Обращаюсь с просьбой о любой материальной помощи… Я работаю в горпромкомбинате… Мой муж был директором гимназии в Тарнопольском воеводстве …поручиком запаса. В 1939 г. в начале войны он был мобилизован и в том же году арестован и вывезен на территорию СССР, где умер в 1941 г. У меня дочь (15 лет), которая в этом году перенесла ряд серьезных болезней… Мы страшно голодаем; продали все, что только можно было продать… особенно не хватает белья, чулок у нас совсем нет, а носков одна пара на двоих…»[34].

 

Г. Андрышак, в отличие от пана Завалкевича, в лагере выжил. Выжил ли позднее – данных нет. В заявлении он пишет (заявление написано по-польски): «В связи с тем, что я приехал из лагеря и не имею никаких условий для жизни, прошу выделить мне разовую помощь». Резолюция на обороте гласит: «Вышел из лагеря. 0,5 хл [хлеба] 0,4 мл [молока] 2 п. [пачки] горох. супа»[35].

 

Первоочередное право на материальную помощь имели члены семей военнослужащих, поэтому особенно много заявлений поступало от жен солдат и офицеров Армии Андерса.

 

За помощью обращается «жена поручика Михалина Хучиньская» из района Кара-Су (Киргизия) (заявление написано по-польски): «Ниже подписавшаяся просит выделить помощь в виде одежды и продуктов. Мой муж и два брата находятся в Польской Армии генерала Андерса. Я не работаю из-за хронических болезней, у меня больные почки... Живу в крайней нужде, положение безвыходное. Мой ребенок – кожа да кости, совершенно не развит, ходит в школу босиком в мороз и в дождь... За жилье и топливо платить нечем. Живу на подаяние. ... Зима приближается, и меня охватывает страшная паника. Прошу вас выделить мне и моему ребенку пальто, обувь, одеяло, свитера и теплое белье, продукты и мыло. Горячо прошу вас не отказать в моей просьбе»[36].

 

К просьбам от жен офицеров и солдат Армии Андерса не раз прилагались копии  удостоверения (аккуратно переписанные от руки с нарисованной печатью), которые они получали, когда осенью 1941 г. расставались с мужьями в Татищеве. «Настоящим удостоверяется, что пред'явительница сего Игначевская Ванда рожд. 32 лет дети доч Кристина Елена Вацлавовна 8 лет. Жена серж.[анта] Игначевского который находится на действительной службе в 5 Дивизии Польской Армии на территории С.С.С.Р. На основании договора между Польским Правительством и Правительством СССР ей присущи права жены военнослужащего Р.К.К.A изложенные в «Военном Законодательстве»Н.К. 30 от 22.VI. 1941 г.. Настоящее удостоверение выдано В. Игначевской для пред'явления органам власти и учреждениям для получения пособия и пайка а также для свободного проезда к новому месту жительства».

 

Ванда Игначевская приехала в Узбекистан. Работала санитаркой в больнице в Катта-Кургане.  Зарплаты не хватало даже на самое необходимое[37].

 

Еще один вид документов – повестки в военкомат на Трудовой фронт и в связи с набором в период после мая 1943 г. в Первую пехотную дивизию им. Т. Костюшко.  Значимая деталь: как и удостоверения, выданные Армией Андерса, они подписаны генералом З. Берлингом[38].

 

А вслед за повестками вновь просьбы солдатских жен и вдов о помощи. 

 

В Польский комитет помощи в Катта-Кургане пишет Катажина Кучиньская из совхоза Железнодорожный (заявление написано по-польски): «... Я нахожусь в тяжелых жизненных условиях ..., пожилая, больная, нетрудоспособная. Несколько месяцев назад умер мой муж... Теперь я живу на подаяние добрых людей...  Босая и без куска хлеба, брошена на произвол судьбы... Поэтому прошу Вас,  уважаемый Комитет помощи, протянуть руку помощи бедной скиталице, чтобы я могла выжить и хотя бы довезти свои старые кости до Польши...»[39].

 

Официальное свидетельство положения поляков - письмо Уполномоченному Управления по снабжению эвакуированных поляков в СССР в Самарканд от 15 декабря 1943 г., где сказано: «…В Джамбульской области очень серьезное дело с поляками. Здесь проживает приблизительно 25.000 поляков, и материальное их состояние катастрофическое»[40].

 

По сути, «катастрофическим» или близким к катастрофическому состояние поляков в Средней Азии длилось на протяжении всего их пребывания там - с 1941 по 1945 г. В историческом масштабе и даже в масштабе одной человеческой жизни – это обозримое время, особенно если оно уже прошлое. Однако оно неимоверно растягивается, когда впереди неизвестность.

 

Например, в советском паспорте, выданном  Михалине Хучиньской (Гучиньской)  в 1943 г., значилось, что он действителен до 1948 г., что ее постоянным местом жительства  является  станция Кара-Су Киргизской ССР[41]. Так и жила на станции Кара-Су, в Киргизии постоянно полька Михалина Хучиньская, одна с 12 летней дочкой. Где был ее муж в это время? В Палестине? Готовился к переброске в Италию? И что с ним случилось в битве под Монте Кассино?

 

Проблема разделенных семей явственно прорисовывается во многих документах.

 

Молодых супругов Винцентия и Марию Якубовских разлучил призыв в Дивизию им. Костюшко.

На станции Бурное в Южном Казахстане, где осталась Мария, есть было нечего. В Самарканде было прокормиться легче – и город богаче, и контора Уполномоченного Упрособторга, где распределялись материальные блага,  ближе. Мария вызывает из  Томска мать (похоже, что они раз'единены депортацией) и приезжает с нею в Самарканд.  К заявлению в Польский комитет она подшивает – в подтверждение своего приоритетного права на помощь – письма направляющегося на фронт мужа (все датированы летом 1943 г.; написаны на польском языке),  тесно записанные карандашом почтовые карточки, в которых неподдельными словами любви заполнен каждый миллиметр «площади»: «… Любимая моя, …Беспокоюсь о тебе… Ничего не поделаешь, такая судьба нам выпала… скоро, может быть, встретимся и будем жить счастливо. Только прошу тебя молись, чтобы я вернулся как можно скорее здоровым и чтобы мы вместе уже ехали на нашу свободную родину а пока наберись терпения…Только в этом заключается любовь и счастье жизни…»; «…как было бы чудесно,

если бы мы вместе ехали на нашу свободную родину, а пока что я еду в армию, на войну, освобождать родину… Береги себя…»; «…Огромное пространство разделило нас… Жаль, что наше счастье было так недолго, что не знаю, когда смогу снова обнять тебя, когда мы вместе приедем в Польшу… Вечно любящий тебя…»[42]

 

Дошел ли молодой Якубовский до Варшавы или пал смертью храбрых где-то под Ленино?

 

Заметим, в письмах Якубовского слова любви к жене всегда сопровождаются словами преданности родине.

 

Любовь, счастье, сама жизнь сливаются с понятием родины и во многих других документах, и в мемуарах. Катажина Кучиньская мечтает только о том, чтобы «довезти свои старые кости до Польши», а обиженный сверстниками мальчишка Богдан Чайковский, невольно отождествляют родину с заступницей: «Я знаю, нет никого, кому я мог бы пожаловаться, кто мог бы за меня заступиться. Отца забрали, он где-то далеко, в тюрьме. Брат слишком мал, ему только шесть. Мать сама под моей опекой. Польши не существует, и комендант лагеря говорит, что ее никогда не будет… Ни одно государство, ни одно правительство за меня не вступится. Эти слова, эти понятия, конечно, из более позднего времени, но их расплывчатые очертания уже тогда, должно быть, существовали в моих мыслях … под именем Польша»[43].

 

Опереться, кроме как на память о Польше, полякам было не на что. Вера – всегда значительная часть их идентичности (поляк – католик) – практически не имела никакой институциональной поддержки. Разве что те из них, кто жили  в Ташкенте или в Самарканде, глядя на острые шпили костелов, из которых теперь был изгнан сам их дух, вспоминали свои храмы и втайне молились.

 

Оставался еще Союз Польских Патриотов. Несомненно, СПП помогал выжить, но многим он был идейно чужд.

 

Сопоставим два перекликающихся друг с другом документа.

 

В 1943 г. в Польский комитет помощи обращается Пахтакорский индом #2 [Дом инвалидов – О.М-Н.] и «просит отпустить для проведения национального праздника, имеющего быть 11 ноября с/г. [День независимости Польши – О. М-Н.], продуктов, а главное - сахара и мыла»[44]. (Заявление написано на обороте  вырванного из книги портрета Микояна, что само по себе любопытный факт)[45].

 

Среди документов 1944 г. натыкаемся на инструкцию, заставляющую вспомнить просьбу инвалидов из Пахтакора:  «Всем уполномоченным Наркомторга СССР по снабжению эвакуированных поляков. По просьбе Главного Правления Союза Польских Патриотов предлагаем не допускать впредь выдачи продуктов для устройства праздников без согласия на то Главного Правления СПП...»[46].

Похоже, товарищи из СПП уже отчетливо видели перед собой новую Польшу с новыми коммунистическими праздниками.

 

Некоторые поляки принципиально  не пользовались помощью СПП. Пожилая жительница Самарканда[47] рассказывает, что во время войны знала польку по имени Франческа (видимо, Франчишка). О ней говорили, что она выжила на лесоповале, потому что умела водить машину и сменила роскошное авто, на котором ездила до войны в Варшаве,  на тяжелый самосвал в тайге. Франческа жила на ул. Возрождения, дом к дому, стена к стене к конторе Уполномоченного Упрособторга, но обходила ее стороной.

 

Одни поляки принимали советское гражданство, другие категорически отказывались; одни записывались в Дивизию им. Т. Костюшко, другие скрывались от набора, одни являлись по призыву на Трудовой фронт, другие не желали подчиняться советским властям.

 

Зузанна Браконецкая (урожденная Сокульская) вспоминает:

«10 февраля  нас разбудил стук в дверь со стороны парадного крыльца и со двора. …ввалились шестеро солдат и трое гражданских. «Руки вверх!» - закричали. - «Собирайтесь, переселяетесь!»…Ехали мы, кажется, две недели. Наш вагон отцепили в Челябинске. Дальше – поселок Дектярка [вероятно, Дегтярка – О. М-Н.], Свердловской области, Сусгородского р-на. Жили в большом бараке на тридцать семей…  Работали  в шахте, где добывали руду, и на лесоповале... Потом, после подписания договора Сикорского с СССР, наступили перемены. Мы покинули Урал. Два месяца ехали поездом…и в конце концов доехали до Фараба на Аму-Дарье…В Фарабе находились 12 тысяч поляков, которые должны были плыть дальше по Аму-Дарье. Голод был страшный… Недалеко от нас, в бараке, умирали от дизентерии три тысячи поляков…Там, под открытым небом, мы провели десять дней; кругом – скорпионы и змеи…В конце концов нашли место в Киргизии, в совхозе, в поселке Кант Фрунзенской области. Здесь условия были лучше… Поляков стали вызывать в НКВД, требуя, чтобы те принимали советское гражданство…Многие поляки из Канта уже сидели за отказ…За нами пришли позже. Мой дядя Антоний получил в зубы и…взял паспорт, а мы с мамой пошли сидеть…Через несколько дней нас перевезли в тюрьму во Фрунзе…В тюрьме мы с мамой просидели восемь месяцев… Суд не состоялся, мы не приняли советское гражданство, и нас освободили… Дядя Антоний и другие пошли в польскую армию Берлинга… Наконец, наступил 1945-й год. Мы с мамой работали на кукурузном поле, когда пришел бригадир и закричал: «Война закончилась!..» В ссылке мы с мамой провели более шести лет…Там прошла моя молодость…»[48].

 

Эти «девичьи» воспоминания подтверждает  еще одна польская биография - из «коллекции» Киргизского архива Службы Национальной Безопасности (СНБ).

 

Дело Стефана Шемберского интересно тем, что в нем отразилась вся история Польши первой половины XX века – история, которая складывалась «между войнами»[49].

 

Стефан Шемберский родился в  1897 г. в селе под Станиславовом в семье крестьянина.

В 1914 г. призван в Австрийскую армию.

В 1918 г. - после обретения Польшей независимости демобилизован.

В 1918 г. - призван в Польскую армию, в которой прослужил до 1921 года.

После демобилизации вернулся в родное село.

В 1940 г., после занятия польских земель Красной Армией, как имевший землю и дом, арестован и выслан с семьей в спецпоселок  в Красноярском крае.

 В 1941 г. амнистирован.

В 1941 г. прибыл в с. Сталинское, Киргизской ССР.

В 1942 г. служил три месяца в Армии Андерса, уволен по собственному желанию: то ли как раз в это время сократили квоту, то ли не хотел расстаться с семьей?

Вернулся в  с. Сталинское.

В декабре 1943 г. арестован НКВД за то, что не явился по повестке в военкомат, откуда должен был быть послан на Трудовой фронт, и скрывался.

При задержании оказал  физическое сопротивление Советской власти (ударил кулаком).

Свидетели повторяли его слова: «Я не подчиняюсь Советской власти и защищать ее не пойду (...)»; «Я – поляк и защищать Советскую власть не обязан. Вы пришли в Польшу, нас освободить, а сами нас в лагеря посадили, а теперь хотите, чтобы мы вас  защищали?».

Заявлял ли  нечто подобное Шемберский или свидетели оговорили его из страха – на этот вопрос нет ответа. Достоверно лишь то, что написано собственноручно Шемберским: «Я являюсь гражданином Польши»,  «советского гражданства не принимал, а что касается получения советского паспорта, то меня заставили получить его насильно, под винтовкой привели в милицию...”.

Свою вину он не признал.

В январе 1944 г. был приговорен к 10 годам лишения свободы.

 

В уже упоминавшейся книге-перечне поляков, репрессированных НКВД в Узбекистане в 1919-1952 гг. 77 человек  подверглись преследованиям в 1942-1943 гг[50].  Можно предположить, что определенная часть из них – депортированные с восточных польских земель в 1940 гг. К сожалению, выяснить это точнее, нет возможности, т. к. доступ в архив СНБ Узбекистана закрыт.

 

В июле 1945 г. все бывшие польские граждане, имевшие польское гражданство до 17 сентября 1939 г., получили право на репатриацию.

 

Профессор Киргизского Национального Университета В. Д. Скирдов рассказывает: «Когда в 1946 г. поляки уезжали из Фрунзе, два паровоза еле тащили 60 вагонов».

 

Намного больше вагонов отправлялось в Польшу из Узбекистана.

 

Провожали поляков торжественно, с музыкой. Дети плакали, расставаясь со своими сверстниками из школ и детских домов. Позднее эти случаи проявления простых человеческих чувств изображались в литературе как доказательство вечной и победоносной дружбы народов.

 

Репатриация была хорошо организована. Москва издала многочисленные циркуляры, касающиеся подготовки поляков к переселению, сопровождения переселенцев и обслуживания их в пути следования (репатриированных  сопровождали от мест поселения до пограничных приемно-передаточных пунктов). Перед от'ездом проводился медосмотр всех «бывших польских граждан, возвращающихся в Польшу», были сделаны прививки против брюшного тифа и оспы и произведена санобработка людей и вещей. Власти добивались от торгующих организаций «своевременной продажи остронуждающимся польским гражданам шерстяных и хлопчатобумажных тканей и своевременной их переработки в необходимые швейные изделия», бесперебойного снабжения эшелонов продовольственными пайками, топливом, освещением (свечами) и водой, обеспечения в пути следования один раз в сутки горячим питанием (обед из двух блюд по установленной норме), и медико-санитарным обслуживанием…[51].

 

Было ли это проявлением великодушия победителей или опасения, что рано или поздно придется признать факт депортации?  

 

Так или иначе, расстояние из Средней Азии в Польшу казалось полякам гораздо более коротким, чем в обратном направлении - от Буга до «тыловых районов СССР». 

 

Что сохранилось в памяти поляков из их жизни в Средней Азии, и какие воспоминания о себе они оставили в этом краю?

 

В годы войн Средняя Азия чаще всего виделась полякам как пространство русского (или советского) Востока. У них было свое культурно-историческое представление об этом пространстве - Империи ли, Союза ли - как о пространстве деспотическом, и оно в целом поддерживалось их личным опытом. Конечно, поляки отделяли людей от системы - местные жители, как правило, сочувствовали им и делили с ними невзгоды войны – и они получали похоронки, и они голодали. Поляки тепло вспоминают испытанные в Средней Азии доброту и дружелюбие, особенно со стороны соседей и, часто, медсестер[52]. Но нельзя не признать, что общение между поляками и коренными жителями было ограниченным. Во-первых, отсутствовало первейшее условие общения – обмен товарами, услугами, информацией. Если солдаты и офицеры Армии Андерса успешно меняли чай и махорку на персики и виноград, то гражданским к 1943 г. менять было практически нечего.  Во-вторых, поляки боялись провокаций со стороны местных, которые могли вызвать их на разговор о советских порядках, и предпочитали держаться своих; местные же боялись преследований властей за связь с «чужими» - хотя многие из последних, как это ни парадоксально, носили при себе советские паспорта -  и считали за лучшее не сближаться с ними.

 

В определенном смысле, Средняя Азия, при всем ее зное, была для  поляков продолжением «Сибири», в которой, правда, имелась своя экзотика: чинары и арыки, халаты и тюбетейки, хлопок и тутовый шелкопряд, кишмиш и урюк… По сути, в военные годы они жили не столько в Средней Азии, сколько на фоне Средней Азии[53]. Подлинное своеобразие народов, среди которых они провели несколько лет, осталось за пределами их притупленного голодом и болезнями восприятия. Они страдали, и не только потому, что их страна была оккупирована гитлеровцами, и не только потому, что шла война, и было голодно, но,  прежде всего, потому, что они были заброшены на чужбину.

 

В свою очередь, местные жители проявляли к полякам интерес – как его всегда проявляют по отношению к «другому».  С особым любопытством они относились к солдатам и офицерам  – мундир вызывал уважениe. Тем более в военное время, и тем более, что поляки и польки в мундирах готовились сражаться против фашизма.

 

Вместе с тем старожилы признают, что присутствие поляков – военных, и гражданских - в какой-то степени изменило их быт. Они утверждают,  что никогда прежде в городах Средней Азии не звучало столько классической музыки, что именно тогда Шопен и Огиньский стали частью их звукового окружения. Среди поляков было много портних. Их называли модистками, тем самым как бы присваивая им квалификацию высшего разряда, так как они снимали с клиента по двадцати мерок вместо привычных для местных - пяти. Такое отношение к костюму, меняло и общее представление о том, что есть прекрасное. Это, разумеется, всего лишь мелкие детали. И тем не менее – для жителей Средней Азии, привыкших видеть перед собой необ'ятные степи и пустыни, а за спиной чувствовать величественные горы Азии, поляки, столь неожиданно и во множестве появившиеся в их крае, были осколком Европы. Другой Европы, той, что лежит чуть западнее Москвы и Петербурга.

 

Те, кто выжил, вернулись на родину.

 

В Средней Азии – в Узбекистане, а также в Казахстане – в настоящее время восстановлено и ухожено четырнадцать польских кладбищ, на которых похоронены солдаты и офицеры, зачисленные в Армию Андерса, но не успевшие повоевать, а также некоторые гражданские лица.

 

На кладбище в Альмазаре, недалеко от Янги-Юля, еще в советские времена был установлен памятник - тем полякам,  которые умерли здесь же, рядом, в госпитале, от болезней, полученных в лагерях, в ссылке или по пути в Среднюю Азию.  Памятник этот стоит и по сей день. Возле него каждый год, в день поминовения усопших, католический ксендз из восстановленного ташкентского костела, читает молитву. На памятнике – лживая эпитафия:  «Здесь похоронены воины польской освободительной армии, отдавшие жизнь в борьбе против фашизма. 1942 г.».  В новые времена рядом поставили новый – «солдатам Польской Армии на Востоке генерала Владислава Андерса и гражданским лицам, бывшим узникам советских лагерей, умершим в 1942 г. на пути на родину».

 

Но есть в Средней Азии и никем не помеченные захоронения поляков, умерших вдали от воинских частей. Таких захоронений – без счета[54]. Найти их невозможно, да и, по правде говоря, некому искать.  Поляки, жившие в Средней Азии полтора столетия,  покидают ее в поисках утраченной отчизны. Увы, это устойчивая тенденция. Остаются мертвые – навсегда. Такая вот молчаливая, печальная диаспора.


 

[1] Статья является частью книги «Обрывки судеб: поляки в Средней Азии», над которой автор работает в настоящее время.

[2] См. РГВИА. Ф. 400, оп.17, д.1663 , л.1-6, 20-26 об.; Анкета Спецкомендатуры МВД Самаркандского района от 26 февраля 1949 г. Материалы предоставлены автору статьи О.Серебренниковой (Самарканд).

[3] Polacy w Turkiestanie w okresie wojny światowej. Praca zbiorowa. Warszawa, 1931. S. 170-185.

[4] Центральный Государственный Архив Республики Узбекистан (ЦГА РУз). Ф. И-1049, оп.1, д. 221, л. 110 об., 115 об.; Ф. И-1049, оп. 1, д. 226, л. 5, 5 об., 6, 9. Во всех цитируемых в статье документах сохранена орфография оригинала.

[5]  См. К истории христианства в Средней Азии. Сост. Л. И. Жукова. Ташкент, 1998. С. 231-232.

[6]  Данный и последующие документы являются частью семейного архива Матласевичей. Материалы предоставлены автору статьи Б. Матласевичем (Ташкент).

[7] В библиотеке Матласевичей есть книги издания 1860-х годов. Возможно, их привезли с собой первые польские поселенцы в Туркестане. Среди наиболее интересных польских книг - экземпляр «Литературных портретов и миниатюр» Виктора Гомулицкого 1916 г. издания. Книга открывается очерком «О солдате-скитальце и других польских рыцарских песнях». На последней странице – надпись карандашом: «Эта книга пересмотрена, соответствует инструкции и разрешается к чтению военнопленных офицеров. За заведующего комендантом. Подпись. 7.9.1916 г.». 

[8] В годы Великой Отечественной войны Болеслав Матласевич участвовал в обороне Ленинграда. Из-за тяжелой болезни, в 1942 г. был демобилизован.

[9]  Losy Polaków w Uzbekistanie 1919-1952. Naczelna Dyrekcja Archiwów Państwowych. Warszawa, 2004. S.47.

[10] См. ЦГА РУз. Ф. Р-39, оп. 1, д.93, л. 54.

[11] См. ЦГА РУз. Ф. Р-39, оп. 1, д. 634, л. 208.

[12] См. ЦГА РУз. Ф. Р-368, оп. 1, д. 12, л. 67. Позднее Б. Стец ярко описал этот факт в своих воспоминаниях «От революции до лагеря» - B. Stec. Od rewolucji do łagru. Wspomnienia polskiego lekarza. Leeds, 1987.  

[13] См. ГА РФ. Ф. 9401, оп. 2, д. 64, л.380. Цит. по: Из Варшавы. Москва, товарищу Берия… Документы НКВД СССР о польском подполье. 1944-1945 гг. Москва - Новосибирск, 2001. С. 6.

[14] Ср. «Старобельские воспоминания» (1944) Ю. Чапского («Первый советский город… Иной мир») и «Иной мир» (1950) Г. Херлинг-Грудзиньского.

[15] См., напр., Z. Kawecka. Do Anglii przez Syberię. Wrocław, 1994; Z. Siemaszko. W sowieckim osaczeniu. Londyn, 1991 и др.

[16] В документах, предназначенных для внутриведомственного пользования, поляков часто называли «польгражданами». См., напр., Самаркандский областной государственный архив (Самоблгосархив). Распоряжение Упрособторга, 1944 г. Ф. 913, оп. 1, д.1, л.12.

[17] См., напр., Дополнение к Инструкции Упрособторга СССР от 3 октября 1944 г. – Самоблгосархив. Ф. 913, оп.1, д. 1, л. 4. 

[18] J. i B. Czaykowscy. Autosekwencje. Dzieciństwo i wczesna młodość (Fragmenty). - „Fraza”, 1997, #1. S. 78-79. Последующие части воспоминаний (в рукописи) под названием «Спасенные аистами – эпизоды»  предоставлены автору статьи Я. и Б. Чайковскими (Ванкувер).

[19] Напр., интервью с профессором Киргизского Национального Университета В. Д. Скирдовым (Бишкек), Ю. Конаржевской (Ташкент) и др.

[20] Этнический атлас Узбекистана. Институт «Открытое общество»- Фонд содействия - Узбекистан, 2002. С.179-180.

[21] На основании писем Б. Стеца родным. Из архива семьи Стец. Материалы предоставлены автору статьи Я. Р. Асямовой (Ташкент).

[22] J. i B. Czaykowscy. Op. cit. S. 79-80.

[23] См. Киргизский архив политической информации. КАПИ. Ф. 56, оп. 5, д. 214, л. 248, 249.

[24] В книге «Losy Polaków w Uzbekistanie 1919-1952» Мартин Пашков фигурирует под номером 327.  S.47.

[25] Рассказ записан автором статьи от внука Мартина Пашкова Владимира Ячевского (Ташкент).

[26] Текст, написанный Б. Чайковским к презентации книги «Антология польской поэзии на чужбине» в Москве (ноябрь 2004 г.). Рукопись предоставлена поэтом автору статьи.

[27]  Ср. Самоблгосархив. Ф. 913, оп.1, д. 4, л. 8.

[28]  Самоблгосархив. Ф. 913, оп.1, д.5, л.113.

[29] См. Ш. Пиримкулов. Польские подданные в Самарканде (1941- 1946 гг.), Самарканд, 1999, с. 4 (на узбекском языке).

[30] См. Самоблгосархив, ф. 913.

[31] См., например, Самоблгосархив. Ф. 913, оп. 1, д. 3, л.71-74.

[32] См. Инструкция «О порядке приема, хранения и выдачи грузов «Упрособторга» местным торгующими организациями» от 19 ноября 1943 г.; Дополнение к Инструкции о распределении благотворительных грузов среди поляков, посланное из Упрособторга, из Москвы Уполномоченному в Самарканде 23 марта 1944 г. - СамоблгосархивФ. 913, оп. 1, д.1, л.3; Ф. 913, оп. 1, д. 5, л.104.

[33] См., напр.,  Самоблгосархив. Ф. 913, оп.1, д. 9, л.112; Ф. 913, оп. 1, д.15, л.24;  Ф. 913, оп. 1, д. 26, л. 59.

[34] Zenobia Zawałkiewiczowa: «Zwracam się z prośbą o jakąkolwiek pomoc materialną... Pracuję w gorpromkombinacie. Mąż mój był dyrektorem gimn. [azjum] …Tarnopolskiego województwa i porucznikiem rezerwy. W 1939 r. z wybuchem wojny był zmobilizowany i w tym że roku aresztowany  i wywieziony na tereny ZSRR, gdzie zmarł w 1941 r. Mam córkę (15 l.), która w tym roku przeszła szereg poważnych chorćb... Głodujemy strasznie; wszystko wyprzedałam, co mogłam sprzedać … Szczególnie dokucza nam brak bielizny, zupełnie nie mamy pończoch, a jedną parę skarpetek na nas dwie…”. - Самоблгосархив. Ф. 913, оп.1, д. 9, л.120.

[35] G. Andryszak: „Do polskiego punktu pomocy. S powodu tego że pzyjechalem z Lagru i żadnych warunkof do życia proszę o doraźną pomoc”. Резолюция на обороте: “Wyszedł z lagieru 0,5 chl 0,4 ml 2 p. zupy groch. - Самоблгосархив. Ф. 913, оп.1, д. 9, л.123.

[36] Michalina Huczynska:  „Niżej podpisana uprasza o udzielenie pomocy w formie zapomogi odzieżowej i produktowej. Mąż mój i dwóch braci znajdują się w Armii Polskiej generała Andersa. Ja nie pracuję z powodu chorób chronicznych, mam chore nerki ... żyje w skrajnej nędzy, zupełnie bez wyjścia. Dziecko moje chude i watłe, zupełnie nie rozwinięte, chodzi do szkoły boso w mrozy i deszcze... żyjemy w skrajnej nędzy. Mieszkanie i opał nie mam czem płacić. żyje z łaski ludzi. ... Straszna panika mnie ogarnia przed tą zimą. Proszę mnie i dziecku udzielić płaszcze buty koca swetry i ciepłej bielizny, produktów i mydła. Gorąco proszę nie odmówić prośbie”. - Самоблгосархив.  Ф. 913, оп.1, д.12, л.182.

[37] Wanda Ignaczewska: См. Самоблгосархив.  Ф. 913, оп.1, д. 9, л. 133,133 об.

[38] См., напр., Самоблгосархив.  Ф. 913, оп.1, д. 9, л. 133 об.; Ф. 913, оп.1, д. 44.Начальник  штаба 5 Дивизии пехоты Армии Андерса З. Берлинг остался в СССР и был назначен командиром 1 Дивизии пехоты им. Т. Костюшко.

[39] Katarzyna Kuczyńska: „... Znajduję się w ciężkich warunkach życiowych..., w podeszłym wieku, chora, do żadnej pracy niezdolna. Kilka miesięcy temu zmarł mój mąż ... Obecnie żyję na łasce dobrych ludzi... Bosa i bez kawałka chleba, rzucona na pastwę losu... Toteż proszę Szanownej Opieki o podanie pomocnej ręki dla biednej tułaczki, bym mogła wytrwać i dowieźć choć swe stare kości do Polski...». - Самоблгосархив.  Ф. 913, оп. 1, д.9 , л. 77.

[40] См. Самоблгосархив.  Ф. 913, оп. 1, д. 5, л. 38,38 об.

[41] См. Самоблгосархив.  Ф. 913, оп. 1, д. 12, л. 182,182 об.

[42] Wincenty i Maria Jakóbowscy: “Kochana Marysio! …Jedynie martwię się o Ciebie… Trudno, taki los wypadł, że musimy się zgodzić z tem jak jest a niedługo może się spotkamy i będziemy żyć szczęśliwie. Jedynie proszę Ciebie módl się żebym jak najprędzej wrócił zdrów i żebyśmy jechali już do wolnej ojczyzny a tymczasem uzbrój się w cierpliwość i wytrwałość to tylko na tem polega miłość i szczęście życia»; «…Och Mаrychno kochana nie masz pojęcia…jak by to było cudownie gdybyśmy jechali razem do wolnej ojczyzny a tymczasem ja jadę do wojska na wojnę na oswobodzenie ojczyzny….Uważaj na siеbie. Zwracaj się do wojenkomatu…»; «…Тaka przestrzeń rozdzieliła nas od siebie oby nie na długo. Należy się uzbroić w cierpliwość i czekać. żal mnie jedynie tego, że nasze  szczęście tak krótko trwało, że nie wiem gdy będę mógł znów uściskać Ciebie, kiedy my razem przyjedziemy do Polski …..Kochajacy Cię wiecznie…» - См. Самоблгосархив.  Ф. 913, оп.1, д. 42, л. 9,10,11,12.

[43] J. i B. Czaykowscy. Op. cit. S. 84.

[44] См. Самоблгосархив Ф. 913, оп. 1, д.18, л. 60.

[45] Бумага была в дефиците. Заявления писали не только «на Микояне», но и на Ворошилове, Молотове, Жданове и даже на Сталине. То, на чем писали заявления, показательно так же, как то, о чем писали. Подробнее об этом см. мою статью: «Запад – Восток: обрывки судеб (Поляки в Средней Азии в годы Второй мировой войны)» В: “Studia Polonica. К 70-летию В. А. Хорева”. М, 2002, С. 60-78.

Op.cit. С. 60-78.

[46]  См. Самоблгосархив.  Ф. 913, оп.3, ед. хр. 3, л. 181.

[47] Фамилия и имя известны автору статьи – некоторые интервьюируемые пожелали остаться анонимными.

[48] Z. Brakoniecka. Wspomnienia z lat deportacji do ZSRR (1940-1946). S. 1-8. Рукопись предоставлена автору статьи сыном З. Браконецкой - А. Браконецким (Ванкувер).

[49] Дело С. Шемберского впервые выявила в Архиве СНБ в Бишкеке исследовательница из Киргизии Л. Скреминская. Интерпретация принадлежит автору статьи. Архив СНБ Киргизии. СУ Ф. у.д. 5091.

[50] В это число не включены польские евреи.

[51] См., например, «Инструкцию начальнику эшелона по сопровождению переселенцев и обслуживанию их в пути следования». СОГА 74-1-301- л. 1,2,3; 1945 г.; От Начальника Упрособторга из Москвы Уполномоченному в С-де. - Самоблгосархив.  Ф. 913, оп.1, д. 5, л. 48,48 об., 49.

[52] Поляки, вышедшие из СССР с Армией Андерса, хотя и находились в Средней Азии значительно меньше времени, чем те, кто репатриировались в 1945-1946 гг., вынесли отсюда более яркие впечатления. Видимо, это было обусловлено их приподнятым настроением – они готовились сражаться за независимую Польшу. Они же оставили и гораздо больше письменных свидетельств о своем пребывании в СССР. Это и понятно: после войны они оказались Западе и имели возможность свободно публиковать воспоминания о своей жизни в СССР. Те, кто оставались в Средней Азии до окончания войны, вернулись в социалистическую Польшу, где плохо вспоминать жизнь в СССР, по меньшей мере, не следовало.

[53] О восприятии пространства Средней Азии депортированными поляками см. мою статью в “Studia Polonica”. С. 60-78.

[54] Факт смерти многих поляков регистрировали уже после выхода из СССР, в Персии. Достаточно было двух свидетелей кончины и ксендза, чтобы внести человека в список покойных. Уже сам тот факт, что в Тегеране в 1942 г. было похоронено 2000 поляков, свидетельствует о физическом состоянии людей, вышедших из СССР.

 

Иллюстрации:

                                                           

 

Фотография #1 Франц Михайлович Конаржевский с женой Марией-Софьей  Трейсек-Дешерт. Одесса, 1886 г. Из семейного архива Конаржевских.

 

 

Фотография #2 Владислав Матласевич (четвертый слева – в белом халате, четвертый ряд снизу) среди военнопленных Австрийской Армии. Самарканд, 1915 г. Из семейного архива Матласевичей.

 

 

Фотография #3 Болеслав Стец (третий справа в верхнем ряду) в кругу семьи. Крайний справа в том же ряду военнопленный Австрийской Армии Велькопольский, муж сестры Болеслава – Марии. В центре, в среднем ряду – родители Болеслава Матеуш и Клементина Стец. Ташкент, 1921 г. Из семейного архива Стец.

 

 

Фотография #4 Мартин Пашков, Янги-Юль, 1960 г.

 

 

Фотография #5 Письмо Винцентия Якубовского жене Марии, отправленное в Самарканд, 1943 г.  Из документов Самaркандского областного государственного архива.

 

   

 

Фотография #6-7. Два памятника – две истории. Альмазар - Чиназ, 2004 г. Фот. К. Нату.